Чем отличается уголовное от административного?

Противоправное поведение человека во все времена преследовалось по закону, но сегодня уровень развития права позволяет разграничивать ответственность по степени опасности. Уголовный и административный кодексы во многом описывают дублирующие друг друга составы наказуемых деяний, но в правоприменительной практике есть существенные отличия. Они в первую очередь касаются размера ответственности: нельзя судить человека за переход улицы в неположенном месте так же, как за изнасилование или подделку денежных средств. Разграничить отдельные составы порой бывает очень трудно даже специалисту.

Уголовная ответственность – это применение мер воздействия со стороны органов государственной власти за совершение деяния, предусмотренного уголовным кодексом Российской Федерации. Преступления делятся по тяжести (от не представляющих общественной опасности до особо тяжких), а также по иным основаниям (против жизни и здоровья, половой неприкосновенности, собственности и т.д.). При этом подвергнуть человека уголовному преследованию можно лишь в том случае, если состав деяния чётко прописан в кодексе и доказан в суде.

Административная ответственность – это государственно-властное воздействие на физических и юридических лиц за совершение правонарушения, предусмотренного кодексом об административных правонарушениях России. По своей форме такие деяния имеют незначительную опасность для общества. Административная ответственность выражается лишь в применении предупреждения, штрафа, ареста, исправительных работ, конфискации предмета, в особых случаях — выдворении за пределы РФ.

Вопрос о квалификации деяния – ключевой для органов правопорядка. Так, причинение телесных повреждений может повлечь и административную, и уголовную ответственность: в зависимости от тяжести наступивших последствий. То же самое касается кражи, умышленного уничтожения или повреждения имущества, а также других составов правонарушений. К уголовной ответственности можно привлечь только физическое лицо (дееспособный субъект старше 14 лет), а к административной – ещё и юридическое лицо.

Впрочем, между данными видами воздействия на субъекты правоотношений есть и целый ряд сходств. И административный, и уголовный процесс предполагают состязательность. Однако первый может проводиться широким перечнем государственных органов (от судов до налоговых инспекторов), второй – лишь судами. Решения первой инстанции можно обжаловать в надзорном и кассационном порядке, но сроки для осуществления данного права существенно разнятся.

Выводы TheDifference.ru

  1. Субъект. Административное правонарушение может совершить как физическое, так и юридическое лицо, уголовное преступление – только дееспособное физическое лицо.
  2. Орган, ведущий процесс. Привлекать к административной ответственности может большое количество субъектов, в то время как к уголовной – только суд.
  3. Тяжесть содеянного. Правонарушение, в отличие от преступления не несёт большой опасности для общества, в связи с чем процесс в значительной степени упрощён. Разделение по составам осуществляется с помощью соответствующих кодексов.
  4. Наказание. За уголовное преступление предусмотрена более строгая ответственность, нежели за административное правонарушение.

Общие черты административных правонарушений и преступлений

Аннотация

Предметом исследования статьи являются присущие административным проступкам и преступлениям общие черты. Подробно рассматриваются такие свойства деяний, как общественная опасность (общественная вредность), противоправность, виновность, наказуемость, процессуальный порядок привлечения к юридической ответственности. Дается оценка позиций ученых, в разные периоды времени изучавших вопросы соотношения противоправных деяний. Критикуется точка зрения авторов, полагающих, что административное правонарушение не обладает признаком общественной опасности, приводится собственная аргументация о наличии такого свойства не только у деяний, запрещенных уголовных законом, но и многих составов административных правонарушений. Методологической основой статьи послужили такие общенаучные методы, как анализ, синтез, индукция, дедукция. Основным методом исследования стал сравнительно-правовой, позволивший сравнить, сопоставить и выявить черты сходства преступлений и административных правонарушений. Проведя исследование, автор пришел к выводу о наличии общей природы административного проступка и преступления, «вторгающихся» в нормально складывающиеся общественные отношения, нарушающих установленный юридический порядок. Главная задача законодателя — правильно определить место противоправного деяния в системе национального права, которое устанавливается не только в зависимости от его воли, но и диктуется объективными причинами: уровнем жизни населения, его правосознания и правовой культуры, обычаями и традициями народа, экономической ситуацией в стране, внешнеполитической обстановкой и т.д.

Сегодня законодательство об административных правонарушениях претерпевает многочисленные изменения. Указанное обстоятельство объясняется, в том числе, и результатом декриминализации многих противоправных деяний, которая представляет собой отмену, исключение уголовной ответственности за ранее относившиеся к преступным деяния, а также переход преступных посягательств в категорию административных правонарушений. Вообще процессы криминализации и декриминализации в обществе происходят постоянно, что неудивительно, ведь зачастую наказуемые деяния (преступления и проступки) схожи, порою грани между ними размыты, трудно определяемы. Проблема разграничения смежных противоправных деяний сегодня представляет интерес и для теоретиков права, и административистов, и представителей науки уголовного права, о чем свидетельствует немалое число публикаций по данной тематике.

Кроме того, как отмечают некоторые исследователи, действующий КоАП РФ насчитывает около ста составов правонарушений, имеющих соответствующие аналоги в уголовном законе, что создает колоссальные трудности в деятельности правоприменительных органов и является одним из существенных поводов обратить особое внимание на публично-правовые деликты (административные правонарушения и преступления), выявить и проанализировать их общие черты.

Легальная дефиниция административного правонарушения содержится в ст. 2.1 КоАП РФ, согласно которой «административным правонарушением признается противоправное виновное действие (бездействие) физического или юридического лица, за которое Кодексом или законами субъектов Российской Федерации об административных правонарушениях установлена административная ответственность». Согласно ч. 1 ст. 14 УК РФ преступление – «виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное Кодексом под угрозой наказания». Таким образом, деяния характеризуются противоправностью, виновностью субъекта, его совершившего, нанесением вреда нормально сложившимся общественным отношениям, наказуемостью.

Противоправность деяния можно определить как несоответствие норме права, выход за её пределы, установленные государством. Как справедливо указывал дореволюционный ученый В. М. Хвостов: «любое правонарушение направлено против права, оно должно расцениваться как деяние, подрывающее авторитет права и государства». Противоправность административных проступков обладает рядом особенностей. В частности, административное правонарушение может представлять собой нарушение не только норм административного права, но и других отраслей: трудового, экологического, земельного, бюджетного, налогового и др., то есть существенная доля административных правонарушений выражается в нарушении запретов либо несоблюдении обязанностей, содержащихся в многообразных нормативных правовых актах. Это могут быть законы (например, НК РФ) и подзаконные акты (например, Правила дорожного движения, утвержденные Постановлением Правительства РФ); акты, действующие на всей территории РФ (ТК РФ, Федеральный закон «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» и др.), и акты субъектов РФ (к примеру, закон г. Москвы «О флаге г. Москвы»). Учитывая изложенное, можно сделать следующий вывод: противоправность административного правонарушения – «юридическая форма общественной вредности определенного рода проступков».

Что же представляет собой противоправность преступления? Например, Н. Д. Дурманов в 1940-е гг. писал: «уголовная противоправность является юридическим выражением общественной опасности преступления». Именно поэтому, по мнению многих ученых, запрещение УК РФ таких деяний, как убийство, незаконная торговля людьми, изнасилование, захват заложника и др.– не что иное, как признание законодателем общественной опасности таких деяний.

Н. С. Таганцев точно отметил еще в позапрошлом веке: «если мы будем в преступлении видеть только посягательство на норму, на веления правопроизводящей авторитетной воли, создающей для одной стороны право требовать подчинения этим велениям, а для другой — обязанность такого подчинения, будем придавать исключительное значение моменту противоправности учиненного, то преступление сделается формальным, жизненепригодным понятием, напоминающим у нас воззрения эпохи Петра Великого, считавшего и мятеж, и убийство, и ношение бороды, и срубку заповедного дерева равно важными деяниями, достойными смертной казни, ибо все это виноватый делал, одинаково не страшась царского гнева». Таким образом, объективным признаком, выражающим сущность преступного посягательства, является его общественная опасность, именно он объясняет, почему то или иное деяние относится к уголовно наказуемым. По мнению Кузнецовой Н. Ф., общественная опасность является главным основанием для криминализации и декриминализации деяний, выражает отношение социума к деяниям как преступным на том или ином этапе развития общества.

Иллюстрацией такого утверждения является утратившая силу норма, которая была отражена в статье 154 УК РСФСР от 27.10.1960 г. В соответствии с указанной статьей «спекуляция в виде промысла или в крупных размерах ранее наказывалась лишением свободы на срок от двух до семи лет с конфискацией имущества, и даже мелкая спекуляция, но совершенная повторно, влекла уголовное наказание в виде исправительных работ на срок до одного года или штрафа до двухсот рублей с конфискацией предметов спекуляции». Однако, как мы видим сегодня, занятие коммерческой деятельностью не просто не подлежит уголовно-правовому запрету, но и активно поощряется государством.

Что касается административных правонарушений, с точки зрения некоторых исследователей, они не обладают общественной опасностью, им свойственна общественная вредность (вредоносность). «Только общественная опасность выступает в роли признака, позволяющего отграничить преступления от всех иных правонарушений, в том числе, административных. «Последние являются вредными для общества или конкретного лица, асоциальными, но не общественно опасными», — пишет Е. В. Епифанова. Другие ученые, например, Ю. И. Ляпунов полагал, что «различать дефиниции «общественная вредность» и «общественная опасность» применительно к различным отраслям права — значит, играть в слова, заниматься терминологической схоластикой, которая не несет в себе конструктивного содержательного начала. Кроме того, унификация терминологии, по мнению исследователя, всегда была одной из важных задач и законодательной техники, и формирования понятийного аппарата правовой науки».

Следовательно, анализируемые противоправные деяния причиняют вред общественным отношениям, вызывают негативные последствия, дестабилизируют юридический порядок, сложивший в обществе. И если жизнь человека, половая свобода и половая неприкосновенность, мир и безопасность человечества и т.д. являются объектами уголовно–правовой охраны в силу их исключительной ценности, то ряд общественных отношений приобрели правовую охрану и в уголовном законодательстве, и административно-деликтном. Преступления могут отличаться от административных правонарушений элементами состава противоправных деяний: формой вины (ст. 115 «Умышленное причинение легкого вреда здоровью» УК РФ), мотивами и целями (ст.ст. 116 «Побои», 213 «Хулиганство» УК РФ), способом совершения деяния (ст. 156 «Неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетнего» УК РФ); а также особенностями личности потерпевшего (ст. 319 «Оскорбление представителя власти» УК РФ), административной преюдицией (ст. 151.1 «Розничная продажа несовершеннолетним алкогольной продукции» УК РФ) и т.д.

Более того, возникает вопрос, если административные правонарушения не обладают признаком общественной опасности, почему законодатель установил такие меры обеспечения производства по делам об административных правонарушениях, как задержание, доставление, личный досмотр, досмотр вещей, находящихся при физическом лице, арест товаров, транспортных средств и иных вещей и др., а также уполномочил сотрудников правоохранительных органов применять специальные силы и средства в целях реализации указанных мер и пресечения административных правонарушений.

Д. Н. Бахрах указывает: «антиобщественный характер преступлений настолько велик, что они признаются общественно опасными, а степень вредоносности большинства административных правонарушений невелика, поэтому они не являются общественно опасными». Тем не менее, существенное число административных правонарушений касается правил безопасности (ст. 11.5 «Нарушение правил безопасности эксплуатации воздушных судов» КоАП РФ, ст. 20.4 «Нарушение требований пожарной безопасности» КоАП РФ). Кроме того, отечественный законодатель устанавливает административную ответственность за совершение правонарушений, несущих достаточно серьезные последствия (ст. 6.31 «Нарушение законодательства о донорстве крови и её компонентов» КоАП РФ), и уголовную ответственность за совершение деяний, последствия которых не являются очевидными (ст. 144 «Воспрепятствование законной профессиональной деятельности журналистов» УК РФ).

С учетом всего вышесказанного отметим, что общественная опасность присуща и административным правонарушениям, поскольку посягая на те или иные правоотношения, они причиняют им вред, «разрушают» их. Во многих зарубежных странах отсутствует четкое разграничение между понятиями «преступление» и «административное правонарушение» в том понимании, как они трактуются отечественным законодателем. В рамках уголовного права преследуются и преступления, и проступки, которые по российскому законодательству являются административным правонарушениями.

Общим чертой преступлений и административных правонарушений является виновность. Так, административной либо уголовной ответственности подлежит лицо, виновно совершившее противоправное деяние, объективное вменение не допускается. Следовательно, совершение деяния без вины не может повлечь юридическую ответственность, какую бы оно не представляло общественную опасность, какие бы последствия не наступили в результате его совершения. Указанный тезис неоднократно подтверждался и позицией Конституционного суда РФ.

Большинство авторов определяют вину как психическое отношение лица (в форме умысла или неосторожности) к содеянному деянию и наступившим последствиям. В особом внимании нуждается проблематика вины юридического лица в совершении административного правонарушения, по которой до сих пор не утихают острые дискуссии, так как признаки вины юридического лица, закрепленные в КоАП РФ, существенно отличаются от признаков вины физического лица, установленных и в административно-деликтном, и уголовном законодательстве. Согласно ст. 2.1 КоАП РФ «юридическое лицо признается виновным в совершении административного правонарушения, если будет установлено, что у него имелась возможность для соблюдения правил и норм, за нарушение которых Кодексом или законами субъекта Российской Федерации предусмотрена административная ответственность, но им не приняты все зависящие от него меры по их соблюдению». По мнению Д. В. Сорокина, «указанная формулировка является невразумительной. Кроме того, ученый предлагал установление финансовой ответственности за причинение организациями ущерба в результате совершения административных правонарушений». И. С. Иванов, напротив, указывал, что легальное определение вины юридического лица «гармоничное, не вступающее в противоречие с существующей концепцией психологической формой вины физического лица». Н. Ю. Хаманева приходит к выводу, что избранная законодателем формулировка позволит привлекать организации к административной ответственности на основании принципа объективного вменения. Таким образом, общепринятый подход среди ученых по данной проблематике в доктрине административного права в настоящее время отсутствует. По мнению автора, вина организации представляет собой оценочную категорию, критерии которой определены законодателем.

Итак, и преступления, и административные правонарушения будут признаны таковыми, в том числе, если они совершены виновно. Вина как элемент состава правонарушения входит в предмет доказывания как в уголовном, так и административно – деликтном процессе.

Как преступление, так и административное правонарушение являются наказуемыми деяниями. В науке наказуемость деяния понимается как возможность назначения наказания, сформулированного в санкции правовой нормы. Такая точка зрения поддерживается большинством ученых. Например, по мнению А. И. Рарога, «наказуемость – признак преступления, указывающий на его неизбежное юридическое последствие, неблагоприятное для правонарушителя». «Сущность наказуемости как формального признака финансового правонарушения заключается в угрозе применения наказания к виновным лицам при нарушении ими запрета совершать какие-либо деяния либо не совершать действия, юридические признаки которых закреплены охранительными нормами финансового законодательства», — писала Ю. А. Крохина. Поскольку преступления и проступки являются разновидностью отклоняющегося (девиантного) поведения, то наказания могут рассматриваться как негативное воздействие на лицо, совершившее противоправное деяние, в целях его исправления, а также в удовлетворении потребности социума в адекватном деликту возмездии в отношении лица, совершившего такое деяние, а также в целях предупреждения совершения новых противоправных деяний как самим лицом, так и другими лицами.

Наконец, обратим внимание на то, что схожа и процедура привлечения виновных лиц к ответственности как в порядке уголовного судопроизводства, так и административно-деликтного. Более того, ответственность за совершение противоправных деяний наступает при соблюдении процессуальных норм. Как справедливо указывал Шарль Монтескье, «слишком мало судейских формальностей с точки зрения их отношения к свободе и безопасности граждан, поскольку все затруднения, издержки, проволочки и сами ошибки правосудия являются той ценой, которую каждый гражданин оплачивает свободу». Лицу, в отношении которого возбуждено дело об административном правонарушении, должна быть гарантирована реализация такого же объема процессуальных прав, как и обвиняемому в совершении преступления. Показательна в этом отношении и прецедентная практика Европейского суда по правам человека. Так, по делу «Неймастер против Австрии» в 1968 г. Суд установил, что «уголовное обвинение» следует понимать не так, как его определяет законодательство конкретной страны, а исходя из понимания его Конвенцией о защите прав человека и основных свобод. Классическим примером является и решение по делу «Озтюрк против Германии» от 21.02.1984, многократно исследованное отечественными и зарубежными учеными. Гражданин Турции Озтюрк на территории ФРГ совершил нарушение правил дорожного движения, которое по законодательству Германии того времени (1980-е гг.) не относилось к преступным посягательствам, поэтому Озтюрку не предоставлено право воспользоваться помощью переводчика бесплатно. Европейский суд посчитал, что национальные власти нарушили ч. 1 ст. 6 Конвенции, гарантирующей право лицу, не понимающему и не говорящему на языке судопроизводства, пользоваться помощью переводчика бесплатно.

Подводя итог, отметим, что административные правонарушения и преступления схожи по своей природе, сущностным признакам, их характеризующим. Зачастую единственным основанием разграничения деликтов является их место в национальном праве, которое законодатель должен определить, учитывая объективные факторы: уровень жизни населения, обычаи и традиции народа, экономическую ситуацию, внешнеполитическую обстановку и т.д. Кроме того, установление уголовной или административной ответственности за то или иное деяние должно базироваться на основных конституционных началах прав человека, потому что применение санкций к лицу — это всегда ограничение его прав и свобод. Следовательно, закон, охраняющий те или иные правоотношения, должен являться адекватным отражением состояния общества и главных его ценностей, поэтому вид юридической ответственности за то или иное противоправное деяние должен устанавливаться с учетом изложенных обстоятельств.

Васильев Э.А. Административное правонарушение и преступление: общие черты и различия.: Автореферат дисс… к.ю.н, М. 2007.- 3 с.

Хвостов В. М. Общая теория права. Элементарный очерк. М., 1914, с. 138.

Самощенко И.С. Понятие правонарушения по советскому законодательству. М., 1963, 96.

Дурманов Н. Д. Понятие преступления. М., 1948. С. 184.

Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Т. 1. Тула, 2001. с. 50.

См., например, УК РСФСР от 27.10.1960 г., статья 154 «Спекуляция».

Бахрах Д.Н. Административное право: учебник/ Д.Н. Бахрах, Б.В. Россинский, Ю.Н. Старилов. – 3 изд.:, перераб. и доп. – М. : Норма, 2008, — с. 315.

См. Постановление Конституционного Суда РФ от 10.12.2017 № 2-П «По делу о проверке конституционности положений ст. 212.1 Уголовного кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданина И.И. Дадина».

Сорокин В.Д. Комментарий избранных мест Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях // Избранные труды. СПб., 2005. С. 1020.

Иванов И. С. Институт вины в налоговом праве: теория и практика. М., 2009. С. 124.

Крохина Ю.А. Финансовое право России: Учебник для вузов. –М.: Норма, 2004, с. 180

Монтескье Ш. Л. Избранные произведения, М., 1955, с. 225.

Постановление Европейского суда от 27 июня 1968 г. по делу «Неймастер против Австрии».

Постановление Европейского суда от 21.02.1984 по делу «Озтюрк против Германии».

Проблема разграничения уголовных преступлений и административных правонарушений является одной из сложнейших для подавляющего большинства постсоветских государств, не исключая, разумеется, Россию.

С одной стороны, постсоветские законодатели и правоприменители до сих пор чаще всего вынуждены пользоваться советским юридическим инструментарием, формировавшимся в иных не только политико-идеологических, но и институциональных условиях. В некоторых случаях советский юридический инструментарий в принципе не дает ни малейшей возможности преодолеть указанный разрыв, и одним из этих случаев является интересующее нас здесь разграничение уголовных преступлений и административных правонарушений.

С другой стороны, прилагательное «административный» в юридическом плане само по себе очень сложно и многозначно, с чем сталкиваются абсолютно все правовые системы (не только постсоветские, но и западные). Правильное применение данного термина, как и всех производных от него понятий («административное правонарушение», «административная юстиция», «административный спор» и т. д.), ключевым из которых является понятие «административная ответственность», может иметь место лишь при точном установлении критериев его использования. О чем идет речь? О субъекте, несущем ответственность (государственная администрация или ее представитель), или об органе, уполномоченном ее возлагать (не судебный, но административный орган)? О каких процедурах идет речь? О процедурах оспаривания гражданином неправомерных действий государственной администрации или о процедурах привлечения кого бы то ни было к ответственности во внесудебном (административном) порядке? Понятно, что с теоретических позиций эпитет «административный» может использоваться как при наложении представителем дорожно-полицейской инспекции (представителем исполнительной власти, то есть администрации) штрафа за превышение скорости, что целесообразно с учетом незначительности правонарушения и необходимости разгрузить суды, так и при оспаривании гражданами или юридическими лицами неправомерных действий должностных лиц, то есть все тех же «представителей администрации». Но понятно также, что два этих случая совершенно различны по своей юридической природе и подчинены разным материально-правовым и процессуальным принципам, в том числе с международно-правовой точки зрения.

Для классической европейской правовой доктрины административная ответственность представляет собой ответственность публичной администрации перед частными лицами, то есть, иными словами, ответственность государства перед индивидом.

Критерием выделения автономной административной ответственности служит здесь статус субъекта права, ответственного за свои действия. Государство не может по понятным причинам нести ответственность в том же режиме, что и частные лица. Именно поэтому и возникает потребность в появлении специального вида ответственности публично-правовых образований (государства в целом, его должностных лиц и т. д.) перед частными лицами, которую на Западе и обозначают в качестве «административной ответственности».

Советское право по сугубо идеологическим причинам вовсе исключало возможность ответственности государства перед индивидом. Сама возможность оспаривания в суде неправомерных действий и решений должностных лиц появилась на советско-постсоветском пространстве лишь на рубеже 80-х – 90-х годов ХХ века, до сих пор будучи не до конца развитой и концептуализированной. В этом смысле между западной и постсоветской правовой доктриной имеется несомненный доктринальный разрыв, весьма затрудняющий обсуждение интересующих нас вопросов, а само словосочетание «административная ответственность государства» и сегодня еще шокирует подавляющее большинство постсоветских юристов, что вовсе не свидетельствует об их консерватизме. Откуда может взяться такое понимание «административной ответственности», например, у специалистов, обучавшихся в университетах праву в советский период? Однако именно данное понимание административной ответственности и послужило материально-правовым основанием для появления в свое время на Западе административной юстиции в процессуальном смысле, то есть административного судопроизводства (административных судов и т. д.). Ясно также, что подобное понимание административной ответственности (ответственность администрации перед гражданами и юридическими лицами) не имеет никакого отношения к «административным правонарушениям» хотя бы потому, что в последнем случае речь идет об обратном – ответственности граждан и юридических лиц перед государством. Так откуда же взялась концепция «административных правонарушений»?

Напомним, что классический для Европы французский УК 1810 г., заложивший основы современного европейского уголовного права, содержал трехчленную классификацию преступных деяний (нарушений уголовного закона), выделяя наряду с собственно преступлениями (crimes) также «уголовные проступки» (délits) и «уголовные правонарушения» (contraventions). Критерием их разграничения для законодателя служила наказуемость деяния, зависящая, разумеется, от общественной опасности последнего (критерий пенализации и криминализации), но для правоприменителя – только природа и вид наказания, которое он мог применять в конкретном случае (материально-правовой аспект), а также звено судебной системы, компетентное рассматривать соответствующие дела (процессуальный аспект).

При этом заложенная во французском УК концепция исходила из того, что любое нарушение закона, наказуемое государством, входит в состав уголовного права независимо от строгости наказания (от штрафа до смертной казни). Их разграничение представляло собой уже внутриотраслевую уголовно-правовую проблему, а само уголовное право являлось не только и не столько правом о преступлениях, сколько правом о наказаниях (публично-правовых санкциях, налагаемых на индивида), что нашло отражение в большинстве языков (фр. droit pénal; итал. diritto penale; нем. Strafrecht).

В ХХ столетии классическое уголовное право столкнулось с новыми вызовами – колоссальной технологизацией общественной жизни (дорожное движение, транспорт, промышленность, строительство и т. д.), в результате которой количество наказуемых штрафом мелких «уголовных правонарушений» (превышение скорости, неправильная парковка автотранспорта и т. д., и т. п.) стало расти как «снежный ком». Классическая уголовная юстиции, построенная на традиционных судебных процедурах, справиться с ними уже не могла.

Со сравнительно-правовой точки зрения, обнаружились два варианта решения проблемы резкого роста числа мелких уголовных запретов, наказуемых штрафом:

1) Некоторые страны (Франция, Бельгия и др.) сохранили трехчленную классификацию преступных деяний, оставив «уголовные правонарушения» в формальных границах своих УК. Но в качестве противовеса они максимально упростили производство по ряду «уголовных правонарушений», переведя их из судебной компетенции в компетенцию административных органов (прежде всего полиции). В такой ситуации речь идет не о материально-правовой, но о сугубо процессуальной технике преодоления проблемы роста числа уголовных правонарушений и перегруженности судов.

2) Другие страны (Германия, Италия и т. д.) поступили иначе. Они вывели мелкие «уголовные правонарушения» из своих УК, сохранив не трехчленную, но двухчленную классификацию преступных деяний (преступление и уголовный проступок). При этом бывшие «уголовные правонарушения» превратились просто в «мелкие правонарушения», которые иногда начали обозначать в качестве «административных» в той мере, в какой санкции за их совершение стали возлагать не суды, а сугубо административные органы. Таким образом, в этих странах уголовное право разделилось на две подсистемы: а) классическое уголовное право; б) уголовно-административное право или «право мелких санкций», когда наказание в виде штрафа за определенные неопасные правонарушения стали возлагать не судебные, но административные органы (при сохранении гарантии последующей судебной защиты).

Но здесь возникла другая опасность: полное забвение уголовно-правовой природы так называемых «мелких» или «административных» правонарушений, что было чревато, с одной стороны, риском утраты фундаментальных гарантий прав личности, а с другой стороны – непомерным разрастанием «административно-уголовного права» и полным размыванием его границ (именно так, к слову, и случилось в СССР и многих постсоветских странах). Но на Западе этого не произошло во многом благодаря деятельности Европейского суда по правам человека в Страсбурге, который в ряде важнейших решений (например, дело Оцтюрка против Германии — решение ЕСПЧ от 21 февраля 1984 г.) напомнил, что любые «административные правонарушения» остаются частью уголовного права в широком смысле (criminal matter или matière pénale). Иными словами, государство вправе декриминализировать и вывести за границы формального уголовного права определенные деяния, терминологически обозначив их, как ему угодно, но при этом оно обязано сохранить при производстве по ним всю полноту гарантий, предусмотренных для «уголовных дел» (презумпция невиновности, право на защиту, право на обжалование и др.).

Даже в тех странах, которые автономизировали административно-уголовное законодательство или «право мелких санкций», выведя его за пределы уголовного права в собственном смысле слова, данная автономизация не могла зайти слишком далеко. Некогда единое уголовное право (1-й этап) сначала разделилось здесь на две части с выделением в отдельное целое мелких правонарушений (2-й этап), чтобы затем вновь воссоединиться с уголовно-правовой материей на уровне некоего «уголовного права в широком смысле» (3-й этап).

Обратим также внимание, что советско-постсоветское право также вместе с правом германским или итальянским выделило из сферы уголовного права так называемые «административные правонарушения», начав развивать их в качестве автономной и неуголовной правовой категории. Однако, советско-постсоветское правовая доктрина пока еще так и не вышла на 3-й этап развития и не соединила на концептуальном уровне принципы административно-деликтного права и процесса с принципами классического уголовного права и процесса, чего от нее, откровенно говоря, требуют современные международно-правовые стандарты.

Итак, генезис понятен. Теперь о том, куда двигаться дальше. Прежде всего, необходимо концептуально отделить друг от друга совершенно разные вещи – идею административной ответственности, покоящуюся на концепции ответственности администрации перед гражданами (юридическими лицами), что подводит нас к обсуждению проблем административной юстиции, административных судов, административного судопроизводства и т. д., и идею административных правонарушений, представляющую собой форму «мелкой» уголовной ответственности и основанную на техническом дроблении уголовного права на две «подсистемы»: собственно уголовное право и административно-уголовное право.

Обсудим перспективы административных правонарушений, к административным судам и административной юстиции отношения не имеющих.

Представляется, что в теоретической и практической плоскости необходимо решение нескольких задач фундаментального порядка, без чего любые реформы российского уголовного права, связанные с его полной или частичной кодификацией (рекодификацией), останутся «топтанием» в болоте затянувшегося «переходного» постсоветского периода и результата не принесут.

Во-первых, требуется восстановить трехчленную классификацию уголовно-наказуемых деяний, включающую преступления, проступки и правонарушения.

Во-вторых, следует наконец-то отказаться от устаревшей советской концепции о том, что уголовное право содержится только в Уголовном кодексе – данная концепция реальности не соответствует. Отныне российская правовая система должна исходить из дуализма источников уголовного права: а) Уголовного кодекса, кодифицирующего на основе принципа «полноты кодификации» нормы о преступлениях и проступках; б) Кодекса мелких правонарушений, кодифицирующего нормы о правонарушениях при параллельном обсуждении вопроса, в какой мере реалистично также выстроить данный кодекс на основе принципа полноты кодификации.

В-третьих, необходимо выработать единое доктринальное понятие, которое охватило бы все три категории уголовно-наказуемых деяний (преступления, проступки и правонарушения), содержащиеся в двух кодексах, являющихся источниками уголовного права в широком смысле слова. Данное понятие не требуется непременно формализовывать на уровне закона – гораздо важнее закрепить его на уровне правового менталитета, для чего оно должно попасть в учебники, курсы лекций, комментарии, не говоря уже о профессиональном языке юристов-практиков и юристов-теоретиков, а также судебных решениях, прежде всего высших инстанций.

В-четвертых, единственным критерием разграничения запрещенных уголовным законом деяний на преступления, проступки и правонарушения должно служить наказание (его вид и размер), которого заслуживает то или иное поведение. Ответ на вопрос о виде и размере наказания должен приводить к автоматическому попаданию запрещенного деяния в ту или иную категорию. При этом критерием является не вся совокупность наказаний, которые могут возлагаться за совершение преступного деяния, а только максимально строгое наказание.

В-пятых, к числу правонарушений должны быть отнесены все деяния, наказание за совершение которых не может превышать определенного (не чрезмерно высокого) размера штрафа, а также, быть может, включает лишение определенных прав и разрешений (водительского удостоверения, разрешения на охоту и т. д.) на строго ограниченный максимальный срок (исчисляемый, как правило, несколькими месяцами) и вне связи с профессиональной деятельностью. К числу проступков должны быть отнесены все деяния, максимальное наказание за которые превышает установленную выше границу наказаний за правонарушения, но не может быть выше, нежели несколько лет лишения свободы.

Все деяния, наказуемые более строго, чем максимальная граница наказаний за проступки, автоматически становятся преступлениями.

Естественно, что при проведении кодификации требуется также сбалансировано решить вопрос о судимости, сроках давности и т. д. применительно к каждой категории запрещенных уголовным законом деяний. Впрочем, здесь мы не претендуем на полноту анализа, ограничившись лишь наиболее концептуальными проблемами, связанными с понятием и классификацией наказуемых деяний, новыми пределами уголовного права и др.

В заключение отметим, что мы сейчас находимся на очень сложном этапе развития отечественной правовой системы. Старый институциональный каркас советского происхождения не только расшатан, но и в значительной мере просто-напросто неадекватен современным задачам. В то же время все мы испытываем естественный страх перед полным «институциональным обрушением», в силу чего продолжаем интуитивно держаться за «старые ценности» типа советской теории «административной ответственности». Мысль о том, что современные российские арбитражные суды выполняют функции уголовной юрисдикции, накладывая штрафы в порядке производства по делам об административных правонарушениях, нас откровенно шокирует, хотя по существу она верна и очевидна для любого европейского юриста (включая судей в Страсбурге), знакомого с теорией criminal matter со студенческой скамьи. В такой ситуации на первый план выходит не столько даже нормативное, сколько доктринальное переосмысление отечественной правовой системы, ее «разделительных линий», классификации по отраслям права и т. д. Правильно поняв, в частности, современное разграничение между уголовным и административным правом, мы сможем достаточно безболезненно выйти из переходного периода и избежать «институционального обрушения». В конце концов, настоящая и глубинная реформа правовой системы происходит не столько даже на уровне закона, сколько на уровне учебника для юридических вузов. Хотя это, наверное, и есть самая сложная из предстоящих нам задач.

Л. В. Головко

РАЗГРАНИЧЕНИЕ АДМИНИСТРАТИВНОЙ И УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПО РОССИЙСКОМУ ПРАВУ

Российское репрессивное (охранительное) право дуалистично. Существует два блока ответственности. Санкции в рамках одного из них рассматриваются в качестве «уголовных» stricto sensu, будучи кодифицированы в Уголовном кодексе, претендующем на полноту кодификации (ст. 1: «Новые законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в настоящий Кодекс»). Санкции в рамках другого считаются «административными», будучи также кодифицированы, на сей раз в Кодексе об административных правонарушениях, который, впрочем, на полноту кодификации не претендует, в силу чего многочисленные нормы об административной ответственности можно обнаружить и в других законах, а иногда даже подзаконных актах, как на федеральном, так и на региональном уровнях.

Этот дуализм окончательно сформировался в советский период, когда советский законодатель посчитал необходимым «административи-зировать», если говорить словами Ж. Праделя, определенную часть уголовной репрессии за деяния, не являющиеся очень опасными. Согласно Ж. Праделю, в сравнительно-правовом плане речь на самом деле шла о весьма общей тенденции, проявившейся едва ли не по-всеместно1. Российское право унаследовало это дуалистический подход в виде двух типов ответственности, одной — уголовной, а другой — административной, хотя последняя в реальности является ответственностью квазиуголовной, входящей в некую «уголовную сферу» или уголовное право в широком смысле, о чем нам неоднократно напоминал Европейский Суд

по правам человека2. В то же время справедливости ради нельзя не подчеркнуть, что теория «уголовной сферы» во Франции, конкретнее в Страсбурге, известна значительно больше, чем в России, где границы между уголовной и административной санкцией остались в док-тринальном смысле почти неподвижны.

В любом случае, ни наличие дуализма уголовных и административных санкций, ни тенденции, связанные с «административизацией» ответственности и уголовно-правовой функции в ее самом широком понимании, ни в коей мере не являются российской спецификой. Аналогичный феномен mutatis mutandis обнаруживается повсюду. Российские особенности проявляются при попытке концептуализировать критерии разграничения уголовных и административных санкций, поскольку мы сталкиваемся с ситуацией, когда, с одной стороны, в России некоторые более или менее классические критерии в действительности отсутствуют, а с другой стороны, провозглашенные критерии вызывают больше вопросов, нежели дают ответов.

«ПРОПУЩЕННЫЕ» КРИТЕРИИ

В отличие от других правовых систем, знающих дуализм уголовной и административной репрессии, в российском праве разграничение между уголовными и административными санкциями не может быть проведено ни сточки зрения институциональной (судебной или административной) природы органа, принимающего решение о наложении санкции, ни с точки зрения природы санкции как таковой.

1 Pradel J. Droit pénal comparé. 3-ème éd. Paris : Dalloz, 2008. P. 775.

© Головко Л. В., 2016

* Головко Леонид Витальевич, заведующий кафедрой уголовного процесса, правосудия и прокурорского надзора МГУ имени М.В.Ломоносова, доктор юридических наук, профессор

LEX ШЖ

ТЕМА НОМЕРА

1.1. Институциональная природа органа,

принимающего решение о наложении санкции

Со сравнительно-правовой точки зрения совершенно очевидно, что только административные органы должны принимать решение о наложении так называемых «административных» санкций, чем последние, собственно, и отличаются от уголовных санкций, налагаемых судебными органами, действующими в качестве уголовного судьи (уголовной юрисдикции). В противном случае «административная» санкция теряет свой административный характер и становится санкцией сугубо уголовной. Из этого вытекает, что судья априори не может налагать административные санкции. Если исходить из обратного, то мы рискуем немедленно столкнуться с юридическим и логическим противоречием, которое непреодолимо в рамках схемы «судебный vs административный».

В то же время связь между административной санкцией и судебной властью существует, но является не столько прямой, сколько эвентуальной, так как все правовые системы обязаны обеспечить право на судебное обжалование «решений о наложении санкций, вынесенных административной властью. Такая возможность существует повсеместно, разве что организована по-разному»3. Речь даже идет об одной из международных рекомендаций в рамках некоего soft law в области «уголовной сферы», сформулированных после того, как Международная ассоциация уголовного права (AIDP) специально занялась проблемой разграничения уголовных и административных санкций4.

В целом, в соответствии с классическим подходом, административная санкция налагается административным органом, решение которого может быть обжаловано в суд, иногда уголовный — как в Германии, иногда административный — как в Италии, не забывая при этом о предварительном обращении в вышестоящий административный орган, в большинстве случа-

ев обязательном5. В таком контексте фундаментальная проблема, интересующая западную доктрину, заключается не в более или менее очевидном разграничении репрессивной компетенции судебной и административной властей, но в появлении разного рода санкций, исходящих от «независимых административных органов» или, допустим, разнообразных структур Европейского Союза, что размывает границы не только и не столько самого понятия «административный орган», сколько пространства уголовной репрессии как таковой6.

Российская ситуация является совершенно иной, причем соответствующие различия объясняются отнюдь не тем, что Россия не является частью Европейского Союза или что влияние англо-американского опыта (федеральные агентства по регулированию)7 ощущается в России менее сильно. В российском праве значительная часть административных санкций, предусмотренных Кодексом об административных правонарушениях, налагается… ординарным судьей. Так, ст. 22.1 КоАП РФ, где содержится перечень органов, уполномоченных рассматривать дела об административных правонарушениях, называет в числе таких органов ординарного судью, а ст. 23.1 предоставляет ему по первой инстанции весьма широкую компетенцию. Ко всему прочему существует еще одна категория дел об административных правонарушениях, по которым компетенция судьи факультативна: административный орган вправе по своему выбору либо рассмотреть дело сам, либо передать его судье для принятия решения об административном наказании. В остальном компетенцией рассматривать по первой инстанции административные дела обладают разнообразные административные органы (полиция, таможня, инспекция труда и налоговая инспекция, органы энергетического контроля и др.). Судья же выступает в таком случае только в качестве апелляционной инстанции, когда решение административного органа обжалуется в суд.

3 Pradel J. Ор. cit. P. 784.

5 В сравнительно-правовом плане см.: Pradel J. Ор. cit. P. 784-785.

Сама по себе судебная компетенция в сфере административных правонарушений как таковая легитимна и объясняется, как мы увидим далее, природой некоторых из предусмотренных санкций. Но этот институциональный российский подход не позволяет решить проблему разграничения административных и уголовных санкций. Что «административного» в наказании, наложенном ординарным судьей? Почему штраф, назначенный судьей в рамках Уголовного кодекса, считается «уголовным», тогда как другой штраф, назначенный тем же самым судьей в рамках Кодекса об административных правонарушениях, рассматривается в качестве «административного»? Во всяком случае, институциональный (органический) критерий, касающийся судебной или административной природы компетентного органа, не позволяет в российском праве ответить на эти вопросы. Из этого вытекает, что, в отличие от других правовых систем, данный критерий не применяется в России для разграничения между административными и уголовными санкциями не только в качестве основного, но даже факультативного критерия.

1.2. Природа санкции

Природа самой санкции предстает в сравнительно-правовом аспекте еще одним важным критерием, позволяющим провести разграничение между уголовными и административными санкциями. Вспомним, например, итальянский Закон от 24 ноября 1981 г., который использовал именно критерий, связанный с природой наказания, отнеся к административной ответственности ответственность за «все правонарушения, за которые предусмотрены наказания исключительно в форме денежного взыскания» (ст. 32). Даже если исходить из того, что этот критерий «недостаточен, поскольку для последующих запретов, которым еще только предстоит появиться, законодатель не находит в Законе 1981 г. никаких внятных директив, позволяющих понять, какие санкции за них следует предусматривать и к какой категории от-носить»8, сам по себе он может быть иногда полезен с точки зрения систематизации двух блоков позитивного репрессивного права и уж во всяком случае — с точки зрения уяснения логики их разграничения.

С учетом невозможности использования применительно к российскому праву институционального (органического) критерия можем ли мы провести разграничение между административными и уголовными санкциями в зависимости от природы наказания, дабы понять, в каком случае судья действует в качестве уголовной юрисдикции, а в каком — в качестве органа, налагающего административные санкции? В целом на поставленный вопрос следует дать отрицательный ответ.

Нельзя не признать, что изначально российский законодатель не был полностью безразличен к данному критерию. Например, в своей первоначальной версии Кодекс об административных правонарушениях предусматривал, что административный штраф ни при каких обстоятельствах не может превышать 5 000 рублей, тогда как штраф, предусмотренный в качестве наказания Уголовным кодексом, не может быть ниже 5 000 и выше 5 000 000 рублей. В такой ситуации максимальный (для административных санкций) и минимальный (для уголовных санкций) размер штрафа представал в качестве границы, разделяющей два этих типа ответственности, пусть, конечно, и исключительно в части денежных взысканий. Но с принятием серии законов (от 7 мая 2013 г., от 23 июля 2013 г. и др.), вносящих изменения в КоАП РФ, даже эта, надо признать — весьма скромная, попытка установить разграничение между уголовной и административной санкцией в зависимости от природы наказания оказалась предана забвению. В настоящее время КоАП РФ знает множество исключений, когда размер административного штрафа может доходить до 50 000, 100 000 или даже 600 000 рублей для физических лиц и в отдельных случаях до 60 000 000 рублей для юридических лиц. Тем самым штраф может превышать не только минимальный, но даже и максимальный порог, установленный для уголовно-правовых штрафов.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

При этом отмеченная попытка российского законодателя найти формальный критерий на уровне самих санкций для того, чтобы разграничить между собой административные и уголовные санкции, выглядит изолированной не только в силу новейшего изменения законодательства, но также и потому, что она с самого начала не вписывалась в общую панораму

Ргабе! ]. Ор. ей. Р. 779.

ш

ТЕМА НОМЕРА

наказаний, предложенных УК РФ и КоАП РФ. Так, при анализе перечня административных наказаний, установленных КоАП РФ (ст. 3.2) мы в нем находим не только типично административные по своей природе наказания (предупреждение, штраф, выдворение за пределы страны иностранных граждан и т. д.), но и те наказания, «уголовно-правовая» природа которых бесспорна. Речь идет прежде всего о кратковременном лишении свободы сроком до 15 и в некоторых случаях до 30 суток, которое КоАП РФ рассматривает в качестве «административного ареста», то есть административной санкции (ст. 3.9). Закон от 8 июня 2012 г. дополнил перечень российских административных наказаний обязательными работами сроком от 20 до 200 часов (но не более 4 часов в день). Придется вооружиться лупой, чтобы разглядеть отличия от обязательных работ, предусмотренных УК РФ, срок которых может составлять сейчас от 60 до 480 часов (опять-таки не превышая 4 часов в день).

Понятно, что кратковременное лишение свободы и обязательные работы требуют вмешательства судьи, что объясняет его появление в числе органов, налагающих административные санкции. С учетом того, что лицо, которому грозят эти санкции, имеет право на адвоката, презумпцию невиновности, принцип состязательности, ординарного судью и обращение с жалобой во вторую инстанцию, в самом факте отнесения российским правом кратковременного лишения свободы к числу административных санкций и организации преследования за соответствующие деяния в рамках КоАП РФ нет ничего драматичного, в частности с точки зрения Европейского Суда по правам человека. Много сложнее понять эту российскую специфику в плане поиска точных критериев разграничения административных и уголовных санкций. Во всяком случае, такой подход полностью разрушает гипотетический критерий, касающийся природы санкции.

Необходимо добавить, что в отношении юридических лиц ситуация проще. Российское право не знает уголовной ответственности юридических лиц, в силу чего санкция, которая может быть возложена на юридическое лицо, не может не быть исключительно административной. Поэтому репрессивные функции в отношении юридических лиц концентрируются вокруг КоАП РФ, не забывая при этом некоди-фицированные законы, предусматривающие

для юридических лиц различные типы санкций, всегда рассматриваемых в качестве «административных».

Таким образом, относительно юридических лиц проблема разграничения административных и уголовных санкций даже не возникает. Но в отношении физических лиц, то есть там, где она существует, природа санкции не может служить по российскому праву критерием разграничения между двумя этими типами ответственности и выступает, на самом деле, исключительно в виде отсутствующего или, если угодно, «пропущенного» критерия, которого не придерживаются ни действующее законодательство, ни доктрина.

ПРЕДЛОЖЕННЫЕ КРИТЕРИИ

Хотя российская доктрина с советских времен настаивает на том, что критерием разграничения административной и уголовной ответственности являются характер и степень общественной опасности правонарушения, за которое она предусмотрена, в реальности все выглядит основанным не столько на теоретических, сколько исключительно на прагматических выкладках: заменяя подчас по сугубо субъективным основаниям наименование ответственности за некоторые правонарушения, законодатель просто стремится разгрузить уголовное право исходя из политических, символических и практических соображений.

2.1. Провозглашенный критерий: характер и степень

общественной опасности

Массовое разрастание в советском праве понятия «административная ответственность», поначалу разбросанного в различных законодательных и подзаконных актах, затем частично кодифицированного в КоАП 1984 г., являвшемся предшественником действующего КоАП 2001 г., со всей очевидностью потребовало научной теоретизации границ уголовной и административной ответственности. Такая теоретизация не могла не быть обусловленной знаменитым материальным понятием преступления, традиционно принятым в советской уголовно-правовой доктрине, которая отбросила классическое «формальное», как его обычно называют, понятие преступления, выстроенное вокруг наказания, и стала рассматривать преступление исключительно как «общественно опасное дея-

ние»9 — подобное определение мы находим во всех советских Уголовных кодексах. Тем самым именно понятие общественной опасности позволяет делимитировать уголовно-правовое пространство и должно служить критерием разграничения уголовной и иных видов ответственности, в частности административной.

В том, что касается деталей, советская доктрина единодушной не была, разделившись на три группы авторов. Первые из них настаивали на том, что понятие «общественная опасность» приложимо исключительно к преступлениям, то есть административные правонарушения общественно опасными не являются, будучи всего лишь общественно » вредными». Другие полагали, что некоторые административные правонарушения также могут быть общественно опасными: отличие от преступлений заключается в том, что для последних данное свойство является обязательным, тогда как для административных правонарушений — факультативным. По мнению третьих, любые, как уголовные, так и административные, преступления и правонарушения общественно опасны, различия между ними заключаются только в характере и степени их опасности для общества10. Впрочем, все эти доктринальные расхождения представляются в большей мере схоластическими.

Поскольку постсоветская доктрина восприняла этот теоретический подход, именно в общественной опасности она усматривает критерий разграничения уголовной и административной ответственности. Не имея ни желания, ни возможности разрешить спор об общественной «опасности» или простой «вредности» административных правонарушений, современные российские админи-стративисты иногда просто ограничиваются констатацией того, что административная ответственность «наступает за деяния, менее опасные, чем преступления»11. Новый КоАП РФ также ничего не проясняет и дает в ст. 2.1 тавтологическое определение, согласно которому административным правонарушением признается «противоправное, виновное дей-

ствие… физического или юридического лица, за которое… установлена административная ответственность», пусть в этом законодательном определении административного правонарушения, в отличие от ст. 14 УК РФ, и нет указания на «общественную опасность».

В сравнительно-правовом плане российская попытка установить материальный критерий для разграничения уголовной и административной ответственности не уникальна. Вспомним также немецкий опыт, добавивший не больше ясности в этом направлении. Там наблюдалась похожая попытка провести на законодательном уровне границу между уголовными преступлениями и знаменитыми Ordnungswidrigkeiten (немецкая версия административных правонарушений) со столь же лапидарным определением Ordnungswidrigkeiten в Законе от 2 января 1975 г., усилиями Конституционного суда ФРГ установить критерий «социальной и моральной тяжести» для разграничения двух типов нарушений закона (Постановление от 16 июля 1969 г.) или, допустим, объяснениями профессора Г.-Г. Йеше-ка, в соответствии с которыми административное правонарушение «посягает только на административные интересы, а не на реально юридические интересы; оно не вызывает индивидуальных вредных последствий, а лишь социально вредные последствия» и т.д.12

Понятно, что материальный критерий остается всегда весьма и весьма приблизительным, идет ли речь о российском или немецком праве. Если говорить еще более прямо, то это даже не критерий, установленный априори, но скорее некая доктринальная адаптация апостериори уже ранее принятого законодательного решения. Как отмечается в российской литературе, юристы, как правило, «ограничиваются заявлением, что преступным общественно опасное деяние объявляет, признает законодатель. Но что собой представляет этот процесс превращения волевого, т.е. субъективного, в некое объективное качество, в явление преступления? На этот вопрос здесь ответа мы не находим»13.

9 См., например: Уголовное право. Общая часть. М., 1939. С. 156-157.

11 Россинский Б. В., Старилов Ю. Н. Административное право. 4-е изд. М., 2010. С. 604.

12 См. подробнее: Pradel J. Ор. cit. P. 777-778.

13 Гонтарь И. Я. Преступление и состав преступления как явления и понятия в уголовном праве. Владивосток, 1997. С. 11.

да

ТЕМА НОМЕРА

Иначе говоря, деяние запрещено уголовным законом, потому что оно общественно опасно, и при этом оно общественно опасно, потому что… запрещено уголовным законом. В таком контексте материальный критерий выглядит в большей мере надуманным и искусственным, если не сказать — виртуальным. Но каков тогда реальный механизм разграничения уголовных и административных санкций?

2.2. Реальный критерий: переименование ответственности с целью разгрузки уголовного права

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Основной вопрос заключается в том, существуют ли объективные, глубинные и теоретические основания для разграничения уголовной и административной ответственности или речь скорее идет о субъективном и чисто прагматическом законодательном решении? Откровенно говоря, этот вопрос выглядит сугубо риторическим.

С одной стороны, уголовно-правовая система, самодостаточная еще в XIX в., начала задыхаться перед лицом технологических и экономических трансформаций ХХ в., вызвавших появление острой необходимости в многочисленных новых санкциях, иногда абсолютно технических и регламентарных. Данный феномен был многократно отмечен в литературе со всеми вытекающими из него неизбежными последствиями: уголовно-правовой инфляцией, удорожанием экономической стоимости уголовной юстиции, перегрузкой судов и т.п.14 С другой стороны, с точки зрения символов, безграничное расширение системы уголовной юстиции сегодня не выглядит тем подходом, который соответствовал бы политической и идеологической моде. Если государство должно сократить свое вмешательство, как нам постоянно напоминают адепты постмодернистской глобализации, то как же при этом можно увеличивать его уголовно-правовые полномочия? Следовательно, необходимо найти концептуальный ответ, который позволил бы решить проблему, когда, с одной стороны, число санкций в количественном смысле должно увеличиваться, а с другой — государство должно свои полномочия сокращать. Понятно, что в такой ситуации по-

нятие «уголовный», неразрывно связанное с прерогативами публичной власти государства, не представляется идеальным решением проблемы . Во всяком случае , словосочетания вроде «уголовно-правовых полномочий независимых административных органов» или «уголовно-правовых полномочий Европейской комиссии» пока еще сами по себе шокируют, по крайней мере на сегодняшний день, хотя, по существу, они подчас верны. Также ясно, что включение, например, независимых административных органов в перечень национальных органов уголовной юстиции в доктри-нальном плане представляет собой правовую революцию и подрывает институциональные основы государственной системы.

Применительно к России следует еще добавить плохую репутацию ее уголовно-правовой системы, по-прежнему страдающей на уровне имиджа от последствий своего не слишком славного прошлого времен ГУЛАГа. Поэтому в российском праве понятие «уголовный» еще менее политически нейтрально, что только обостряет потребность, саму по себе общую, если не сказать — универсальную, в поиске терминологического эквивалента, позволяющего символическим образом сократить уголовно-правовое пространство, не теряя при этом в эффективности наказывающего воздействия.

Нет ничего удивительного, что для переименования соответствующей части некогда уголовных санкций законодатель избрал понятие «административный», этот спасательный круг российского права, позволяющий обозначать любые «неопознанные юридические объекты». Но существовал ли точный критерий, дающий возможность понять, какая именно часть уголовных санкций должна трансформироваться в новые административные санкции? Возьмем на себя риск ответить на данный вопрос отрицательно, не забывая при этом о знаменитом понятии «общественная опасность». Вокруг последнего сформировалась — причем весьма субъективным, а иногда даже интуитивным образом — своего рода «сердцевина» уголовного права. Но за ее пределами разграничительная линия между пространствами соответственно уголовных и административных запретов по-прежнему остается размытой. И колебания законода-

14 Ргас1е1 ]. Ор. еК. Р. 774.

теля, пересылающего тот или иной запрет из одного кодекса в другой, как это было не так давно с той же клеветой15, только подтверждают ощущение отсутствия реальных научных и объективных критериев или, точнее, наличия одного-единственного критерия, которым является политическая целесообразность, идет ли речь о правовой политике, экономической политике или просто политике как таковой. Впрочем, этот реалистичный критерий, далекий от того, чтобы быть объективным, отнюдь не является какой бы то ни было особенностью российского права, в чем мы убеждаемся, наблюдая за новейшими тенденциями, имеющими место, допустим, во Франции или в других частях Европы16.

***

Необходимо ли продолжать поиск критериев разграничения уголовной и административной ответственности? Во всяком случае, материальный критерий нам здесь вряд ли поможет. Последний предстает исключительно в качестве доктринального инструмента, позволяющего придать внешнюю респектабельность подлинному критерию политической целесообразности. Если говорить о технической оптимизации правовой системы, то, пожалуй, только возврат к критерию институциональ-

ной природы органа, принимающего решение о наложении санкции, способен восстановить некоторую внутреннюю логику разграничения между «административным» и «уголовным» применительно к российскому праву. Это потребует исключения ординарного судьи из КоАП, что автоматически означает также исключение кратковременного лишения свободы в виде административного ареста или обязательных работ из числа «административных» наказаний. Но даже тогда правовая система так и не приобретет окончательной внутренней логики, поскольку все равно будет невозможно объяснить принципиальную разницу, скажем, между уголовным и административным штрафом, если исходить из автономной природы административных санкций. Самое важное, наверное, заключается в другом — осознавать уголовно-правовую природу любых «охранительных» санкций даже тогда, когда по политическим или экономическим причинам они разделены на два блока: тот, что объединяет уголовно-правовые запреты stricto sensu, и тот, что объединяет запреты так называемого «административного» типа. Европейский Суд по правам человека уже давно подготовил для такого осознания концептуальную платформу, разработав доктрину уголовной сферы. Сейчас самое время о ней вспомнить.

15 Напомним, что запрет клеветы (ст. 129 УК РФ) был исключен из УК РФ Законом от 7 декабря 2011 г. и перенесен в КоАП. Однако Закон 28 июля 2012 г. восстановил клевету в УК РФ. Понятно, что с точки зрения сугубо объективных критериев ничего не могло измениться между декабрем 2011 г. и июлем 2012 г.

16 Например, ничем иным, кроме чистой политико-экономической целесообразности, французская доктрина не объясняет перевод ряда полномочий по наложению санкций из компетенции судебных органов в компетенцию независимых административных органов. «Поскольку возникла необходимость эффективно контролировать и регулировать определенные технические сектора, было признано допустимым доверить независимым административным органам отдельные репрессивные прерогативы, традиционно относящиеся к исключительной компетенции судебной власти, добавить к ним значимые полномочия по расследованию и постоянно их увеличить на протяжении уже полувека. Задумаемся, например, о том, что Комиссия по санкциям органа финансовых рынков может сегодня приговорить к штрафу, доходящему до 100 миллионов евро…» (Martin D. Prérogatives des autorités administratives et sauvegarde des droits fondamentaux // Autorités administratives, droits fondamentaux et opérateurs économiques. Actes du colloque du 12 octobre 2012. Société de législation comparée. 2013. P. 35-36).

Указанные отрасли имеют как отличия, так и сходства, но последних гораздо меньше. Многие люди, не имеющие какого-либо отношения к юриспруденции, часто отождествляют два этих понятия. По сути, они регулируют отношения в связи с правонарушениями лиц. Конечно, преступление является более серьезным правонарушением, нежели административное. Не все составы преступлений имеют отражение в нормах обеих отраслей.

Так, уголовное и административное право пересекаются, например, в таких составах, как нарушение правил дорожного движения. В первом случае обязательными должны быть тяжкий вред здоровью или смерть лица, в последнем – сам факт нарушения, даже если не было никаких последствий, карается, как правило, административным штрафом или лишением права управлять машиной. Уголовное право регламентирует отношения в связи с совершением или подготовкой преступного акта. Административное же – в связи с совершением правонарушения, имеющего значительно меньший уровень опасности для общества и личности.

В плане регулирования отношений уголовное и административное право имеют свои собственные сферы действия, которые порой взаимодействуют. При этом ни одно из них не является альтернативой друг другу. У них абсолютно разный состав участников, методов, средств, принципов, а также последствий, которые наступают в связи с применением тех или иных норм. И уголовное, и административное право не только устанавливают те или иные правила, которым должны следовать все – и граждане, и организации –но и реагируют на их неисполнение или несоблюдение.

Сходства и различия уголовного и административного права

Соотношение этих отраслей права в рассматриваемом контексте можно проследить на следующем примере. Например, в результате ДТП пассажиру причинен вред здоровью. Никаких объективных признаков, свидетельствующих о наступлении тяжкого вреда здоровью, не выявлено, поэтому начинается производство по административному делу. Но до истечения 7-дневного срока, принятого условным при наступлении более тяжких последствий, пострадавший умирает. В этом случае возбуждается уголовное дело, а все полномочия вместе с материалами административного дела передаются следователю. При этом важным является вопрос о преюсдиции. Этот термин означает, что обстоятельства, установленные в рамках одного производства, признается доказанными в рамках другого. Так, административная преюдиция действует и в уголовном праве. Например, в рассмотренном выше случае факт нетрезвого состояния виновника ДТП будет признан и по уголовному делу. Эти же отрасли пересекаются и в некоторых экономических, а также налоговых преступлениях.

Общей чертой уголовного и административного права является то, что, во-первых, в каждой из отраслей участником отношений выступает государство в лице правоохранительных органов, а, во-вторых, принятые ими решения являются обязательными для иных лиц, также вовлеченных в такие отношения. Следующим сходством двух отраслей является то, что обе они имеют один тип источника – кодифицированные акты в виде кодексов, принятых федеральными законами.

Одним из отличий административного права от уголовного является то, что первому к ответственности может быть привлечено юридическое лицо, в последнем же – только физическое, поскольку ему присущ принцип индивидуальной ответственности за деяния. Также отличаются и их последствия. Например, в рамках уголовных отношений лицо получает судимость, которая погашается спустя определенное время. В административном – лицо считается лишь привлеченным к ответственности без каких-либо последствий в течение 1 года. Уголовное и административное право в плане дифференциации правонарушений отличаются кардинально. Преступления бывают четырех уровней и различаются по максимальным санкциям, а правонарушения такой вариации не имеют вовсе.

Еще одним сходством двух указанных отраслей права является то, что каждое из них предусматривает неотвратимость наступления негативных последствий для нарушителей. Например, нельзя безосновательно прекратить производство или освободить лицо от ответственности.

Соотношение административного, уголовного и гражданского права

Гражданское право отличается от первых двух тем, что здесь субъекты равноправны, при этом административные методы не применяются. Рассмотрим это на примере. Между коммерческой компанией и местным самоуправлением заключен договор поставки. Если компания не выполняет свои требования, то местные государственные чиновники не вправе включить административный ресурс, поскольку их отношения построены на договоре, в котором обе стороны равны. В отличие от административного и уголовного, в гражданском праве нет места каким-либо проявлением государственного принуждения, не считая вопросов исполнения решения судов, которые, по сути, являются уже прерогативой исполнительного производства.

Рассмотрим пример, в котором проявляются все виды отношений. Между коммерческой компанией и государственным органом заключен контракт (гражданские правоотношения). В ходе его исполнения возникли противоречия, приведшие стороны в суд (гражданские отношения). В рамках судебного заседания представитель коммерческой структуры нарушил порядок судебного заседания, в результате чего был привлечен судьей к административной ответственности (административные отношения). Или, например, со стороны того же представителя совершены действия по фальсификации доказательств, что станет уже предметом уголовного разбирательства. Административное и уголовное право в этом случае находятся с одной стороны весов, если возникнет вопрос о сравнении указанных трех отраслей, хотя и призваны регулировать совсем разные правоотношения.

В целом, административное, уголовное и гражданское право преследуют одну цель – урегулировать те или иные отношения. Именно поэтому каждая отрасль наделена набором инструментов и средств, способных повлиять на такого рода отношения.

Еще одним весьма сложным, но распространенным примером отношений административного, уголовного и гражданского права является следующая ситуация. Один человек берет у другого деньги в качестве займа, при этом оформляется соответствующий договор. Приходит срок возврата денег, но заемщик долг не возвращает. Возникает коллизия: привлекать его за мошенничество, или все же эти отношения находятся в рамках гражданского права. Конечно, никто не будет устанавливать мотивы такого поведения, если нет заявления от потерпевшего. Практика показывает, что в таких случаях представители полиции отказывают в возбуждении дела, поскольку отсутствует состав преступления, а ссылка идет на гражданские отношения. При этом неофициально поясняется, что если бы количество таких займодавцев было несколько, то налицо было бы мошенничество. Такая позиция не вполне понятна, тем более она не решает существующей коллизии. Уголовное право начинает действовать тогда, когда будет доказано изначальное намерение не отдавать деньги, но важно, в рамках какого производства такой факт можно установить. Это вопросы, на которых нет однозначных ответов. Помочь в этом может только разбор конкретной ситуации.

Вам также может быть интересно:

Способы защиты субъективных гражданских прав

Что такое гражданские права? Гражданские права — это такой вид прав человека, которые образуют основу правового статуса личности. Гражданские права являются естественными…

Штраф за курение 2014

Российские власти продолжают активную борьбу с курением, стартовавшую еще в начале прошлого года с выходом «антитабачного» закона. Его положения вступают в силу…

Записи созданы 8132

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх