Как сажают в тюрьму?

В деле саратовского спортсмена Максима Бурбина, осужденного на четырнадцать лет «за наркотики», появились новые обстоятельства. Наша редакция расскажет о них в ближайшее время.

В 2018 году об истории Максима мы рассказывали в публикации «Тюрьма по показаниям». Уже тогда высказывались сомнения в виновности молодого мужчины, который перешел дорогу сотруднику наркоконтроля и вполне мог стать жертвой оговора.

Предлагаем архивный текст к прочтению.

***

Который раз приходится убеждаться: чем дальше от центра Саратовской области, тем закрытее правоохранительная и судебная система. Иногда кажется, что с людьми можно делать что угодно и как угодно без страха быть разоблаченным или уволенным. Как территория беспредела Балашов всплывает в саратовской прессе регулярно, и к этому его жутковатому статусу в Саратове все уже даже привыкли. В историю, описанную в этой статье, довольно трудно поверить – не может же быть, чтобы в век повсеместных разговоров об открытости правосудия и вездесущих правозащитниках с человеком происходило такое… С другой стороны, в ней нет ничего нового и ничего по большому счету невероятного, о чем не говорили и не писали журналисты, рассказывая, как фабрикуются в нашей стране уголовные дела и как смыслообразующая русская поговорка про тюрьму и суму становится реальностью…

Предваряя это расследование, стоит во избежание разночтений оговорить позицию редакции: наркотики – это безусловное зло, которое оправданию не подлежит. Но можно ли в России из мести посадить за наркотики невиновного человека, который перешел дорогу сотрудникам ФСКН – службы, ныне расформированной, но некогда весьма могущественной и во многом «беспредельной»? История 22-летнего жителя Балашова Максима Бурбина показывает – можно вполне.

Балашовский районный суд приговорил Максима к четырнадцати годам и шести месяцам строгого режима по ст. 228 ч.5 за покушение на преступление, которого, он, возможно, не совершал и которого не признал.

Отомстил за обиду?

В 2016 году профессионального спортсмена и члена сборной области по боксу угораздило подраться в ночном клубе. Его побитый оппонент, отдыхавший в «Кристалле» в компании друзей, оказался сотрудником Балашовского наркоконтроля.

«Максим столкнулся с ним в дверях на выходе из клуба, тот был пьяный и в штатском. Слово за слово – дошло до драки, муж его побил. Он не знал, кто он такой, знакомые потом сказали. Фамилию не назвали, но по описанию мы выяснили, что это Олег Грицинин», – объясняет истоки конфликта супруга Алина Бурбина. Этот инцидент, по версии Максима и его родных, и стал отправной точкой его дальнейшей трагедии.

Парень любил подраться и, видимо, использовал для этого свои профессиональные навыки. На момент задержания имел непогашенную условную судимость за драку (ст. 115 УК РФ). Позже в суде этот факт, по всей видимости, тоже сыграет свою отрицательную роль. Плохую характеристику представил и местный участковый, что дало возможность утверждать: «по месту жительства Бурбин характеризуется отрицательно».

«Он же боксер, если видел, что где-то девочку обижают, сразу шел и заступался», – защищает сына Елена Гребенщукова. «Если его за что-то сажать, то за драки, но уж точно не за это…» – соглашается супруга Алина.

Под «этим» девушка подразумевает наркотики, в распространении которых обвинили Максима. По ее словам, он никогда не имел дела с «дурью», не курил и не выпивал. Это подтверждает и его тренер по боксу Геннадий Акимов, у которого Максим занимался десять лет. «Максим парень сильный, смелый и очень перспективный спортсмен. У нас город маленький, если бы что-то «было», мне бы люди сказали», – говорит Геннадий Алексеевич.

Тренер уверен – из его подопечного сделали «стрелочника», как это бывает в уголовной системе. Шокированный произошедшим, он пытался вступиться за Максима на процессе, но его показания суд принял за писк комара…

Теперь, после такого жуткого срока, его перспективный ученик больше никогда не вернется к нормальной жизни, предполагает сотрудник балашовской комплексной детско-юношеской спортивной школы.

До инцидента в «Кристалле» Максим жил обычной жизнью – встречался с девушкой, учился в техникуме на помощника машиниста. Собирался устроиться на работу по специальности и отслужить в армии. Но после случившегося в семью стали поступать угрозы и предложения уехать. «Я ему тогда говорила: сынок, может, и правда нам уехать? Вернемся домой, на Сахалин… Но он отвечал: я ничего такого не сделал, с чего я должен уезжать?!» – вспоминает мама Елена.

А через некоторое время Максима задержали, сначала как свидетеля. По странному совпадению повестку вручил оперативник, в котором Бурбин узнал… Олега Грицинина. К тому времени Максим успел забыть инцидент с дракой, но Грицинин, как видно, не забыл…

Пресс-хата и пакетик с «порошком»

Уже на следующий день после задержания назначили суд, и Максима «закрыли» в изоляторе. Избирать меру пресечения Бурбина в суд доставила начальник пятой группы следственной службы подполковник полиции областного УФСКН Светлана Барышева. «Судья тогда еще спросил ее: вы зачем мне его привезли? У вас же ничего на него нет! А она ответила: дайте мне две недели, и у меня будут козыри в руках! Можно предположить, что этим козырем была пресс-хата», – делает логический вывод Алина.

«Балашов город маленький, и знакомые нам передали, а сын потом подтвердил, что Максима держат в пресс-хате, там его избивали 12 дней, выбивая признание. Но он ничего не подписал…» – рассказывает фабулу событий мама Елена.

«Он написал жалобу на побои, так после этого его избили так, что он был полуживой, — говорит адвокат Максима Бурбина Андрей Филин. — Комиссия пришла, замазала следы тональным кремом, сфотографировала, а в документах потом написали, что все в порядке, а адвокат, мол, дурак, просто не так его понял…»

Через две недели после ареста сына в дом к Бурбиным пришли с обыском оперативники Балашовского ФСКН Дмитрий Титаренко и Алексей Калинин и со своими понятыми направились прямиком в гараж разламывать автомобильные колеса. В ходе этого мероприятия случился казус – у одного из оперативников прямо на глазах у понятых из рукава выпал пакет с белым порошком. По словам Гребенщуковой, это был Калинин. «Понятая (это была наша соседка) закрчиала: вы что творите?! Вы совсем совесть потеряли?! Но они быстренько свернулись и уехали ни с чем…» — вспоминает женщина. Протокола обыска Бурбиных по странной причине нет в уголовном деле.

Любопытно, что после инцидента с «пакетиком» Алексей Калинин без работы не остался. Напротив, дослужился до капитана полиции, и теперь, после расформирования ФСКН, благополучно трудится начальником отдела по контролю над оборотом наркотиков Балашовского УВД…

Само собой разумеется, что Титаренко, Калинин и Грицинин прекрасно знали друг друга и даже находились в составе одной оперативной группы. В разработке были задействованы и другие оперативники балашовского наркоконтроля – Андрей Дозоров и Андрей Иванов. Все они, кроме Титаренко, выступали на суде в качестве свидетелей, но их показания на Максима были нейтральными из-за отсутствия прямых доказательств.

«Сумку давали и «принимали»…»

Персональная страница «ВКонтакте» Олега Грицинина не говорит о своем хозяине ничего особенного, кроме того, что ему 28 лет и учился он в БИСГУ им. Чернышевского. На страшного «упыря в погонах» и вершителя чужих судеб старший лейтенант полиции, по крайней мере на фото, явно не похож. Была ли его роль решающей в аресте Максима, сказать трудно – «зуб» на Бурбиных имел не только он.

По словам Елены Гребенщуковой, ее отношения с местным наркоконтролем испортились задолго до инцидента в ночном клубе «Кристалл». По совпадению, сама она четыре года тому назад тоже работала в ночном клубе, только в другом – «Мегаполисе». Будучи администратором заведения, женщина часто сталкивалась со своеобразным стилем работы местных оперативников, наведывавшихся в «Мегаполис» с рейдами:

«Они работали так: человеку давали в руки сумку и просили отнести, а за углом его с этой сумкой «принимали». Многих ребят они так погубили. Я не могла это терпеть и говорила им в глаза, что они беспредельщики и что я найду на них управу», – рассказывает Гребенщукова.

Однажды она написала заявление на местных оперативников, после чего ее вызывали в Саратов на улицу Рабочую, в головной офис управления, где она давала показания руководству, но все эти действия ни к чему не привели. Тем не менее, женщина считает, что уголовное дело ее сына является ничем иным как местью со стороны эфэскаэновцев, затаивших личную обиду на семью Бурбиных.

Как позже расскажет один из осужденных Максим Полуянов, в первые дни после задержания оперативники склоняли его дать показания не только против Максима, но и против его матери, обвинив ее в торговле наркотиками…

«Оперативник Титаренко мне при встрече однажды так и сказал: ваш сын сидит из-за вас», – рассказывает Елена Гребенщукова.

Прощальный аккорд системы?

Решающую роль оперативников ФСКН в посадке Максима усматривает и его адвокат Андрей Филин. По его словам, следствие приняло уже готовое дело и в каком-то смысле было заложником заданной ситуации.

«Сколько у него было следователей – Барышева, Сердюкова, Дементьева, все они были в недоумении, все разводили руками и не знали, что с ним делать. «Зачем вы его взяли?» – спрашивали они у ФСКН. Я говорил им: слушайте, ну так отпустите его, зачем же вы его держите? Как мы его отпустим, у нас дело, которое нужно вести…» – рассказывает Андрей Владимирович.

По иронии судьбы, Максима задержали в марте 2016 года, а буквально через два с половиной месяца, 1 июня того же года, ФСКН была расформирована и включена в состав ГУВД. Учитывая, что службы как отдельной структуры уже нет, стоит отметить, что данное расследование не является «наездом» на наркоконтроль. Мы лишь расследуем уголовное дело, состряпанное столь странным образом, что это бросается в глаза. Ведь ни при задержании, ни после у Максима Бурбина никаких запрещенных веществ так и не нашли. Даже сделанный в ходе следствия биллинг его телефонных разговоров не дал ничего. В суде обвинение говорило о том, что он якобы делал «закладки» в местном торговом центре, но предоставить доказательства этому (например, записи с камер видеонаблюдения) так и не смогло. Страница Максима «ВКонтакте» на момент его ареста оказалась взломана, но и там не нашли ничего существенного.

Все обвинение было построено на показаниях ныне осужденных жителей Балашова Максима Полуянова, Андрея Подлесного и Алексея Дьяченко. Всех троих взяли на «наркоте» примерно за полтора месяца до Максима, с целой сумкой «дури» и оружием. У Полуянова был пистолет, у Подлесного – самодельное ружье. Изъятое оружие было зафиксировано на фото, которое потом из дела исчезло. Можно предположить, почему. Если бы оружие «пришили», то появился бы еще один эпизод, и «скостить» срок в результате заключенного со следствием досудебного соглашения вряд ли бы удалось.

Олег Грицинин как член оперативной группы имел прямое отношение к аресту всех троих. Он изымал наркотики в квартире главного «хранителя» группировки Алексея Дьяченко. Фамилия и подпись Грицинина стоят в нескольких подшитых к делу протоколах осмотра. Все это вместе наталкивает на возможную причинно-следственную связь между дракой в ночном клубе и арестом Бурбина.

С самого начала все трое подробно рассказали, как и где покупали наркотики, как и почем продавали, описали схему и роли каждого. Полуянов рассказал, что организатором в группировке был четвертый парень – Никита Староверов (его судили отдельно от остальных, в Вологде, куда он поехал за очередной партией и где и был арестован оперативниками). Он покупал наркотики в других городах и привозил в Балашов. Староверов привлек к «делу» Полуянова, тот отвозил «товар» на хранение к Дьяченко, у которого его забирал Подлесный, расфасовывал и продавал. Именно Полуянова оперативники взяли с большой сумкой зелья – «соль», «гашиш» и «спайс». «Особо крупный размер», «группа лиц» и «предварительный сговор» были налицо. Но следствию этого оказалось мало.

Нигде в первоначальных показаниях всех троих парней не фигурирует фамилия Бурбина, между тем схема не выглядит незавершенной, когда читаешь, понимаешь – все ее звенья на месте. Один покупает и привозит, второй забирает, третий хранит, четвертый делает «закладки» и продает. Вот телефоны всех участников, вот номера карт, на которые перечислялись деньги через киви-кошелек. Все написано от руки самими участниками группировки, с кучей ошибок, но четко и ясно. Позже эти показания суд не возьмет во внимание, а будет основываться на новых, данных под давлением.

То, каким образом выбивались эти новые показания, стало известно еще до суда. В ФСКН при задержании три дня избивали Максима Полуянова, требовали сказать, что сумка с наркотиками принадлежит Бурбину. Выйдя из изолятора ФСКН под подписку о невыезде, Полуянов рассказал об этом Максиму Бурбину и написал жалобу в Следственный комитет, после чего разговорившегося арестанта быстренько отправили в СИЗО (в Балашове это место называют «тюрьма»).

Балашовские Доны Карлеоне

С Полуяновым у Бурбина были неприязненные отношения, а с Дьяченко он дружил. Все парни, кроме Подлесного, учились в одной школе. Полуянова однажды на глазах у своей матери Максим побил за то, что тот торгует наркотиками.

«Полуянов работал в ночном клубе и всем кричал, что он балашовский наркобарон. У него, видно, не в порядке с головой. Он и не скрывал, что торгует, все в городе это знали. Он и Дьяченко на это подсадил. Алексей парень хороший, Максим его жалел за то, что у него мама больная, все в бокс его подтянуть пытался, в спорт, но тот с Полуяном завяз. А сейчас его уже нет в живых…» – сожалеет о судьбе одного из осужденных парней Алина.

На суде Алексей Дьяченко давал показания против Максима, куда его привезли из саратовской ИК-10, где он впоследствии и погиб. Что именно произошло с молодым здоровым парнем, в Балашове никто доподлинно не знает, говорят лишь, что Леша был «обиженный», что в балашовском СИЗО его унизили. «Вроде все списали на сердечный приступ, но в городе говорили, что у него поехала крыша и он совершил необдуманный поступок», – переживает не только за своего сына Елена Гребенщукова.

«Они работали так: человеку давали в руки сумку и просили отнести, а за углом его с этой сумкой «принимали». Многих ребят они так погубили. Я не могла это терпеть и говорила им в глаза, что они беспредельщики и что я найду на них управу», – рассказывает Гребенщукова.

Максима Бурбина продержали в СИЗО девять месяцев, все это время следствие не могло сдвинуться с мертвой точки. Остальные парни оказались сговорчивее. После их показаний следствие наконец-то установило, что Максим Бурбин «совокупностью собранных доказательств в достаточной степени изобличается в том, что он умышленно совершил особо тяжкое преступление, связанное с оборотом наркотических средств…»

Сделка со следствием не помешала Максиму Полуянову заявить суду о том, что его били, но на суд это не произвело впечатления. Тщетными оказались и попытки Максима Бурбина привлечь внимание прокуратуры и областного следственного комитета к своей невиновности и к якобы совершенным в отношении него фактам насилия. Он писал в прокуратуру заявление о своем несогласии с привлечением к уголовной ответственности и о применении физического и психического давления в период нахождения под стражей. Во все инстанции писала и его мама. После «тонального крема» стоит ли говорить, что в ходе проверки все изложенные факты «не нашли своего объективного подтверждения»… Как написал в ответе прокурор города Балашова Андрей Дементьев, «мер для прокурорского реагирования не имеется».

Мы позвонили Андрею Васильевичу Дементьеву с просьбой прокомментировать уголовное дело Бурбина. Он сразу понял, о каком именно деле идет речь, но по существу ничего не сказал, отметив лишь, что если судом решение принято и приговор устоял в областном суде, то прокуратура не имеет права ничего комментировать. Для более подробного разговора господин Дементьев предложил написать официальный запрос, что мы и сделали.

Один раз прокуратура возвращала дело Бурбина за недоказанностью на дополнительное расследование, но к существенному изменению это не привело.

«Пятнашка» по беспределу?

Еще один житель Балашова Андрей Андреев на суде признался, что оклеветал Бурбина под давлением, но суд не принял это во внимание. Такая избирательность суда в принятии показаний объяснима – системе нужно всеми силами не допустить оправдательного приговора. Оправдание человека, которого девять месяцев продержали в СИЗО, – скандал и свидетельство того, что система дала сбой, отработала вхолостую, и теперь государство обязано платить невинно пострадавшему денежную компенсацию, не говоря уже об имиджевых потерях. Системе, которая уже запустила свой маховик, необходимо получить свой «зачет», а особо строптивых и мешающих она строго наказывает. Для упрямого Максима Бурбина прокурор просил 15 лет строгого режима, суд дал 14,6. Судить себя Бурбин потребовал целую коллегию судей в надежде, что уж она точно во всем разберется и его оправдают, чем, по мнению адвоката, суд только разозлил.

Как позже расскажет один из осужденных Максим Полуянов, в первые дни после задержания оперативники склоняли его дать показания не только против Максима, но и против его матери, обвинив ее в торговле наркотиками…

В результате досудебного соглашения Максим Полуянов и Андрей Подлесный получили по семь с половиной лет, Алексей Дьяченко – пять лет. Никита Староверов – организатор и главный разработчик всей схемы – получил в Вологде пять с половиной лет. Ситуация получается страшная: люди, которые реально торговали наркотиками, получили вдвое меньше человека, который даже под угрозой гигантского срока продолжал кричать о своей невиновности. Значит, оговорить и посадить на «пятнашку» можно любого? Любому можно сломать жизнь? А следствие и суд в этом помогут?

«Данный приговор суда считаю совершенно незаконным. В основу обвинительного приговора были положены только показания Дьяченко, Подлесного и Полуянова, с которыми было заключено досудебное соглашение. Данные лица были прямо заинтересованы в обвинении меня в совершении преступления, потому что иначе бы их досудебное соглашение было расторгнуто. Суд не сделал тщательного анализа этих показаний, не разрешил моему защитнику оглашать показания, которые они давали на предварительном следствии. Но ведь в этих показаниях они ничего не говорили про меня, что свидетельствует о моей невиновности! Меня осудили за преступление, которое я не совершал…» – пишет в своей апелляционной жалобе на решение Балашовского районного суда Максим Бурбин.

Посадили, потому что «взяли»?

Адвокат Филин на вопрос, почему его подзащитный сел на такой гигантский срок при полном отсутствии доказательств, отвечает просто: «Потому что его взяли. А взятого система обратно не отдает».

«Статья, которую дали Максиму, предусматривает даже пожизненный срок. 15 лет – это минимум. Но это одновременно и максимум, потому что приписанное ему преступление незавершенное, это не сбыт, а покушение на сбыт. Если бы он заключил досудебное соглашение и признал свою вину, он получил бы вдвое меньше. Следователи убеждали меня это сделать, говорили, он получит семь лет. Я говорю – почему семь, если у вас на него ничего нет? Они: хорошо, пять! Я говорю – пять? Как получил Дьяченко за реальное хранение? А мой подзащитный чист, и вы ему столько же хотите?! Они говорят: хорошо, три! Можно даже сказать, они хотели ему помочь! Я говорил Максиму: ты пойми, что тебе грозит, но он сказал: я так не могу. Потом еще был шанс покаяться на суде, тогда бы он тоже мог получить лет семь, но и на суде он этого не сделал…» – рассказывает адвокат.

Мама Елена упрямство сына понимает: «Как же он мог признаться в том, чего не совершал? Разве вы так смогли бы?!»

«Приговор зверский, жестокий, 15 лет строгого режима – такой и убийцам не всегда дают, а тут и доказательств никаких нет. Это похоже на дело Долгова, когда сажают по показаниям (Вадим Долгов – полковник УФСИН, экс-начальник ИК-10 в Энгельсе, осужденный на четыре года за превышение полномочий и впоследствии оправданный апелляционным судом. – Ред.). Парня демонстративно-показательно наказали, чтобы другим неповадно было оказывать власти сопротивление. С ним поступили в духе: ах, ты против власти? Ну мы сейчас тебе покажем…» – высказывает свою оценку председатель ОНК Владимир Незнамов.

В день приговора прежде крепкому и здоровому Максиму пришлось вызвать «скорую». «Родные были уверены, что вот сейчас пройдет суд и они все пойдут домой», – вспоминает тренер Максима Геннадий Акимов. «Мне показалось, что это снимается кино», – описывает свои ощущения от происходящего мама Елена Гребенщукова. По ее словам, Максим ей потом с горечью сказал, что лучше бы «эти наркотики у него были», тогда бы он получил срок поменьше.

Несмотря на отсутствие признательных показаний, вещественных доказательств и множественные отказы от показаний, данных под давлением, суд апелляционной инстанции счел, что вина Бурбина полностью доказана, что суд Балашова принял решение обоснованно, а показания свидетелей «верно положены в основу обвинительного приговора и подвергать их сомнениям нет причин». А все разговоры о непричастности самого осужденного – это просто способ защиты.

Бурбин, Полуянов и Староверов отбывают наказание в одной колонии в Пугачеве. По словам Алины Бурбиной, встречаясь с Максимом, Полуянов просит у него прощение за то, что «так получилось». «Я не знаю, как он будет жить после всего этого», – говорит о нем мама Максима.

«Необходима отмена приговора». Мнение эксперта

Изучить приговор и материалы уголовного дела Максима Бурбина и прокомментировать их на условиях анонимности согласился наш эксперт, бывший сотрудник уголовной и правоохранительной системы:

– Каких-либо неопровержимых доказательств виновности Максима добыто и представлено суду не было. Трое участников преступной группы в целях смягчения уголовного наказания указали на лицо, которое работало с ними в группе не организатором, а соучастником. И суд им просто поверил. При таком подходе получается, что если бы они указали не на Максима, а на Сережу или Ваню, на меня или на вас, то это тоже было бы верным.

«Балашов город маленький, и знакомые нам передали, а сын потом подтвердил, что Максима держат в пресс-хате, там его избивали 12 дней, выбивая признание. Но он ничего не подписал…» – рассказывает фабулу событий мама Елена.

Следов якобы совершенного Максимом преступления не обнаружено: у него не было обнаружено наркотических средств, на упаковке наркотических средств, которые были изъяты, нет следов его пальцев рук, не было обнаружено какого-либо упаковочного материала, который бы говорил о том, что он расфасовывал. Не были сделаны смывы с пальцев рук Максима при задержании. Если бы эти следы были, это было бы косвенное, но доказательство. Он не состоял на учете у нарколога, и по этой статье ранее не привлекался. Есть только одно голое показание этих лиц на него. Но следователь должен был подтвердить их слова чем-то еще. Этого сделано не было. А суд первой и второй инстанций просто встал на позицию обвинения. Анализ приговора вызывает много вопросов. Почему суд полностью подтверждает доводы обвинения и в полном объеме отрицает доводы защиты? Все это выглядит очень неубедительно, и неубедительные доводы следствия поддерживает суд.

Я считаю, что в данном случае необходима отмена приговора для нового объективного исследования доказательств, в том числе с помощью полиграфа, которого почему-то в деле не было. Необходимо обращаться в Генеральную прокуратуру. Одно только обращение в кассацию вряд ли сыграет роль, поскольку суд второй инстанции полностью, на сто процентов, принял позицию суда первой инстанции. Даже минимального огреха не нашли… И в кассации будет то же самое.

Надо действовать параллельно – обращаться в кассацию и одновременно в Генеральную прокуратуру. Адвокатам необходимо разработать стратегию и, если решили бороться, нужно бороться до конца.

Есть в этой тяжелой истории и романтическая нота. Алина и Максим встречались три года, а поженились прямо в пугачевской тюрьме.

Алина работает медсестрой в Балашовской ЦРБ, где ее, по словам мамы Елены, «все очень уважают», полностью верит в невиновность супруга и намерена ждать его возвращения 14 лет. «Он принадлежит мне, а я ему…», «Не знаю, что с нами будет дальше, но я от тебя и от нашей любви не откажусь…», «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит», – страница «ВКонтакте» девушки целиком посвящена мужу.

Аудиозаписи разговора со всеми участниками расследования имеются в редакции, как и копии всех документов.

Предлагаем читателям посмотреть видеообращение Алины Бурбиной к генпрокурору РФ Юрию Чайке.

Туроператоры всего мира не перестают ломать голову над тем, как бы завлечь к себе клиента. И порой изобретают такие варианты размещения туристов, что просто диву даешься – кто же на это клюнет? Но – клюют. Туристы бывают разные, среди них немало оригиналов, которые с удовольствием принимают игру, предложенную турфирмой.

Английская компания Distinctly Different, например, предлагает своим клиентам остановиться на время отпуска в часовне при кладбище. Или — в Викторианской тюрьме, которая позднее была переоборудована в полицейский участок… Но и это еще не все. В список необычных гостиниц входят хлев, водяная мельница, школа, пекарня, форты, замки и даже помещение для сушки хмеля. Цены на проживание за ночь на одного человека в среднем составляют £35, на неделю – около £250 без дополнительных услуг.

Не отстают от зарубежных операторов и наши компании. Весьма оригинальное предложение для любителей экстрима подготовила московская фирма «МИТС»: размещение в отеле Lowengraben Jail 2*, который находится в швейцарском городе Люцерн, в 80 км от аэропорта Цюриха. Сравнительно недавно, еще до осени 1998 года, это историческом здание, построенное в 1860 году, использовалось в качестве тюрьмы. Владельцы гостиницы даже не думают скрывать мрачное прошлое дома, а совсем наоборот, всячески его подчеркивают. Номера в отеле бережно восстановлены в первозданном виде — тюремной камеры. Правда, все комнаты здесь с удобствами: душ и туалет расположены в небольших кабинках, встроенных в камеры во время реконструкции. Но на окнах сохранены решетки, более того, если гости пожелают, на ночь дверь номера запирают снаружи на засов. Кстати глазок на двери, через который когда-то наблюдали за заключенным, тоже сохранен.

В отеле 50 «камер», есть одиночные, а также для двоих, троих и даже четверых «заключенных». Есть номера для некурящих и инвалидов. Завтрак сервируется в бывшей тюремной столовой: злобная старуха в окошке швыряет на стол помятые алюминиевые миски с кашей. Едят гости за общими столами, сидя на деревянных лавках. Правда, еще есть отдельный ресторан, предлагающий блюда азиатской кухни по доступным ценам, а по вечерам открывается бар. Кстати, летом он открыт для посетителей с улицы и считается модным местом в Люцерне.

Как рассказал RATA-news президент компании «МИТС» Валерий Шагин, это первый отель-тюрьма, открытый в Швейцарии. И если в Европе Lowengraben Jail
пользуется особой популярностью среди молодежи, то в нашей стране он вызывает наибольший интерес у самых обеспеченных слоев населения. Пресытившись поездками по «райским островам», VIP-клиенты «МИТС» бронируют люцернские «камеры» в поисках новых ощущений. По их словам, впечатления, полученные от проживания в Lowengraben Jail, по силе не уступают воспоминаниям об отдыхе в самых фешенебельных гостиницах мира.

Любопытно, что у первого клиента «МИТС», который выбрал для проживания Lowengraben Jail, сотрудники отеля попросили разрешения сфотографироваться вместе с ним. Как оказалось, это был не только первый русский, приехавший в гостиницу-тюрьму, но и первый турист, который забронировал номер сразу на неделю.

Переболевший коронавирусом футболист «Ростова» перешел в «Уфу» 25 сен, 21:49, Футбол Чемпион мира по биатлону заразился коронавирусом 25 сен, 21:22, Биатлон Пропустившему три матча «Ротору» разрешили сыграть с «Рубином» 25 сен, 20:49, Футбол В «Формуле-1» перед гонкой в России выявили семь новых случаев COVID-19 25 сен, 20:25, Формула-1 «Ротору» засчитали техническое поражение в третьем матче подряд 25 сен, 20:01, Футбол Подписавшую обращение к Лукашенко рекордсменку Белоруссии уволили из МЧС 25 сен, 19:43, Другие Бывший руководитель Ferrari возглавит «Формулу-1» 25 сен, 19:01, Формула-1 Дебютный матч Кержакова в роли тренера «Томи» отменили из-за коронавируса 25 сен, 18:02, Футбол Боттас выиграл вторую практику подряд на российском этапе «Формулы-1» 25 сен, 17:41, Формула-1 «Спартак» начал переговоры о трансфере футболиста сборной Албании 25 сен, 17:09, Футбол ЦСКА гарантировал себе место в первой корзине при жеребьевке Лиги Европы 25 сен, 16:24, Футбол Теннисист Рублев вышел в полуфинал турнира в Гамбурге 25 сен, 15:48, Теннис Ушедший на карантин «Локомотив» объявил о возобновлении игр в КХЛ 25 сен, 15:21, Хоккей «Химки» назначили нового главного тренера 25 сен, 14:16, Футбол Генеральным директором «Химок» стал бывший специалист по пляжному футболу 25 сен, 13:55, Футбол Боттас показал лучшее время в первой практике на этапе «Формулы-1» в Сочи 25 сен, 13:21, Формула-1 Третьяк назвал способы удержания молодых россиян от отъезда за границу 25 сен, 12:46, Хоккей Экс-капитан «Спартака» прибыл в офис «Химок» для заключения контракта 25 сен, 12:37, Футбол Биатлонистка Вилухина решила идти в суд после снятия допинговых обвинений 25 сен, 12:27, Биатлон В ФХР пояснили решение не считать белорусов и казахов легионерами в КХЛ 25 сен, 11:37, Хоккей Португалия увеличила отрыв от России в таблице коэффициентов УЕФА 25 сен, 11:31, Футбол Третьяк назвал тренерские кадры слабым звеном российского хоккея 25 сен, 10:52, Хоккей Нурмагомедов рассказал о борьбе с депрессией после смерти отца 25 сен, 10:46, Единоборства Третьяк заявил об отказе российских клубов от трансферного договора с НХЛ 25 сен, 10:14, Хоккей Владислав Третьяк — РБК: «Сделаем все, чтобы ЧМ прошел в Белоруссии» 25 сен, 10:00, Хоккей Мюллер сравнялся с самым титулованным немецким футболистом в истории 25 сен, 09:57, Футбол Трехкратному чемпиону Уимблдона Беккеру пригрозили семью годами тюрьмы 25 сен, 09:29, Теннис Видео голов и опасных моментов матча «Баварии» и «Севильи» за Суперкубок 25 сен, 08:20, Футбол

<…>

— Помимо медицины, какие еще проблемы кажутся наиболее сложными? Переполненность СИЗО?

— Конечно, перелимит — это наша ужасная проблема, которая превращает в ад пребывание заключенных в камерах. Мы на днях с Зоей Феликсовной Световой по наводке зашли в камеру, там было шесть человек на два места. Как они могли там находиться? Камера маленькая-маленькая.

— Это пару лет уже так происходит?

— Да, где-то около двух лет мы с этим живем.

— С чем это связано?

— С тем, что надо меньше сажать!

— Понятно ли, почему именно в последние годы?

— Я не могу утверждать однозначно. Но я думаю, это обвинительно-арестный уклон следственно-судебной системы. Даже не то что следователям удобнее их всех взять под стражу, а просто если их взять под стражу, то они все признают вину, хотя бы чтобы вырваться в колонию из наших следственных изоляторов, где сидят годами. И будет хорошая отчетность у следствия и суда. И если председатель Мосгорсуда требует большого количества обвинительных приговоров, то это, конечно же, одна из форм их получения. Это помимо того, что у нас много мигрантов, у которых нет прописки, поэтому их надо брать под стражу.

— А не может это быть связано просто с уровнем преступности, возросшим в последние годы?

— Я не владею такой статистикой. И некогда, и неоткуда мне ей владеть, но объективно, я думаю, есть и этот фактор, потому что если в стране кризис, то, естественно, преступность будет больше. От этого тоже нельзя отмахнуться и сказать, что у нас только невиновных сажают. Конечно нет. Есть этот фактор.

— Какие еще есть серьезные проблемы? Нехватка сотрудников в СИЗО?

— Да, это ужасно, я все время об этом пишу. Это результат программы оптимизации, которую подписал наш президент.

Мы имеем две жуткие встречные тенденции: увеличение количества арестантов в изоляторах и постоянное уменьшение количества сотрудников; один человек заступает на два, на три поста. Он так работать не может; понятно, что он не выполняет то, что написано в его должностных инструкциях.

— Кстати, как обстоят дела с нарушениями правил и законов в СИЗО? С нарушениями должностных инструкций и вообще знанием сотрудниками законодательства?

— Есть руководящий состав, а есть низовое звено, все эти младшие инспектора, которые там ходят и про которых руководители кричат, что это люди, набранные по объявлениям. Это действительно так: человек подает заявление в газету, пишет: «Закончил ПТУ, хочу охранять автомойку», — а ему звонят из тюрьмы и говорят: «Иди к нам работать скорее!» Понятное дело, что он зачастую просто в силу своих интеллектуальных способностей и образования не может понять, что написано в этих должностных инструкциях. Хотеть от него, чтобы он еще и законы прочел? Да он просто уволится сразу! Вообще работать будет некому.

<…>

— Можете привести пример, что нельзя иметь в камере?

— Веревку. Потому что ее нет в списке разрешенных предметов. Мы уже много лет спрашиваем: на чем заключенный должен сушить свое белье? Вот они постирали его, и куда они его должны повесить? При этом если ты вешаешь его на кровать, то это занавешивание, это поступок, за который тебя могут наказать. По факту в большинстве мест веревки есть, но перед каждой проверкой их надо снимать, что мне представляется полным идиотизмом. Никаких вешалок, сушилок не предусмотрено. В этом перечне очень много чего нету. Слава Богу, они хотя бы туда внесли, чем ногти стричь, щипчики для ногтей, а раньше это только контрабандой туда протаскивалось. А если у тебя в камере находится то, чего нет в перечне, то это запрещенный предмет, значит, ты совершил нарушение.

<…>

— Есть ли в Москве СИЗО, в которых ситуация особенно тяжелая? Была сложная ситуация с СИЗО «Медведь», связанная с вымогательством у заключенных; чем она разрешилась?

— По перелимиту и состоянию худшие СИЗО — это третий, «Пресня», бывшая пересылка, ужасно переполненный изолятор, в аварийном состоянии находится, и первый, «Матросская тишина», тоже с ужасающим перелимитом и тоже частично в аварийном, неотремонтированном состоянии. Что касается ситуации в СИЗО № 4, о котором вы упомянули, то, действительно, Елена Масюк писала в «Новой газете» замечательные статьи о том, что там происходило.

Но я вынуждена сказать, что вымогательство в той или иной форме присутствует во всех изоляторах, кроме федеральных, которые для другого созданы и единственные являются изоляторами в прямом смысле слова.

Остальные изоляторы — это совершенно особая жизнь, и там, естественно, процветает вымогательство, потому что там сидит много криминалитета, который живет по своим традициям, по своим понятиям. То, что называется АУЕ — «арестантский уклад един» или «арестантско-уркаганское единство». Во главу угла там, конечно, поставлен не только удобный быт заключенных, но и вымогательство. СИЗО всегда является такой машиной, направленной на выбивание денег из определенной категории арестантов и их родственников.

— В СИЗО «Медведь» ситуация усугублялась тем, что в этом участвовало руководство.

— А в других СИЗО могут ли руководство или по крайней мере сотрудники не участвовать в происходящем? Недавно моя остроумная коллега Алла Яковлевна Покрас задала этот вопрос руководителю «Бутырки» Сергею Вениаминовичу Телятникову, когда появилось много обращений о вымогательстве. Она к нему пришла и говорит: «Вы представляете, что у вас тут происходит, Сергей Вениаминович?» Он отвечает: «Да, вы знаете, криминалитет, он такой, вымогает денежки». Алла Яковлевна, которая давно работает с ФСИН, ему говорит: «Но вы представляете, что ужасно, — мне вот кажется, что без сотрудников такое совершенно невозможно!» Посмотрел на нее Сергей Вениаминович и говорит: «Да вы мне глаза открыли, Алла Яковлевна! Да вы решили меня удивить!» На этой ноте мы и остановились. А что еще он мог ответить?

Я говорю коллегам: если вы сходили в тюрьму и вам не поступило ни одной жалобы, значит, вы очень плохо провели проверку, значит, вы вообще не умеете проверять.

В ситуации с СИЗО «Медведь» перегнули палку — убили человека, как минимум одного. И многие действительно серьезно резали себе горла и вены, чтобы вырваться из четвертого изолятора, где жизнь их делали невыносимой, где человеку говорили, предварительно избив: либо ты соберешь до завтра полмиллиона, либо идешь в петушатник (камера, в которой сидят заключенные, отнесенные к низшей касте. — ОВД-Инфо). Других вариантов не остается. И люди вскрывались, чтобы уехать хотя бы в «Бутырку». Но, как нам сказал прокурор, по одному эпизоду было возбуждено дело по 4-й части статьи 111 УК (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего. — ОВД-Инфо). Сначала нам говорили, что этот человек упал с кровати, с верхнего яруса. Но сейчас все-таки пришлось возбудить дело — видимо, потому что налицо насильственная смерть. Одна ли? Мы знаем об одной. Но помним, что там была череда смертей.

Но когда я там встречалась с человеком, который на тот момент был положенцем (представителем криминалитета, назначенным отвечать за соблюдение понятий. — ОВД-Инфо) четвертого изолятора, о котором Лена писала, с Евгением Рожковым, он мне объяснял свою позицию и говорил: «Что вы до меня докопались? Все это придумал не я. Так оно сложилось много десятилетий назад, а тут вдруг напали журналисты, правозащитники, зачем-то вытянули всё это на свет». Он рассуждает в таких же категориях, как старшие офицеры: «Я долго шел к тому, чтобы стать положенцем, потратил много сил на это, создал себе доброе имя». Человек, конечно, безобразный, разбойник и убийца, судя по приговору, но он совершенно искренне говорил, что вымогательство было всегда. Он врал во многом другом, потому что, как и все, хотел нас использовать. Но ведь действительно так оно и есть, так оно сложилось.

— Дело возбудили в отношении заключенных или сотрудников?

— По-моему, заключенных, но прокурор меня так глубоко не посвящал в дело. Я думаю, что будут и сотрудники, как было при расследовании прошлогоднего коррупционного скандала в «Матросской тишине». Какие-то люди могут добавляться потом. Это же всё годами тянется. Уже все забудут о том, что произошло, к тому моменту, когда кого-нибудь посадят.

— Была ведь еще история, как людям в СИЗО «Медведь» угрожали расправой за жалобы ОНК.

— Был момент, когда Рожков дал вводную (указание. — ОВД-Инфо) не пускать правозащитников в камеры, выставлять стенку. Когда Лена начала писать статьи и под ним уже все закачалось, он вдруг понял, что очень нехорошо, когда всюду ходят правозащитники. И Рожков сказал: «Все, вас больше в камеры не пустят». Я говорю: «Что, меня тоже не пустят?» Он говорит: «Нет, тебя как-то пустят, а других не пустят». Я отвечаю: «Вы все-таки как-то определитесь со своими постановами», — у сотрудников это называется «вводные», у воров — «бумагу отписал». Но пришел новый исполняющий обязанности начальника учреждения, бывший начальник СИЗО № 7 Владимир Машкин, человек очень неоднозначный; ему поручили сломить криминалитет, который из-за безвластия или, может быть, ангажированности предыдущего руководства очень серьезно пустил корни. Действительно, в других изоляторах положенец сам не ходит по камерам и лично не бьет того, кто денег не заплатил. Там делается по-другому: могут угрожать, могут передавать указания «выламывать из хат» тех, кто что-то делает плохо. Но так, чтобы он ходил и лично всех лупил, — наверно, это все-таки был какой-то эксцесс. Он же не может куда-то ходить без сопровождения сотрудников, надо же понимать! Он же в камере сидит, как все! Значит, кто-то открывал ему камеры.

<…>

— Можно ли в общих словах охарактеризовать отношение сотрудников ФСИН к заключенным? Действительно ли среди них преобладает мнение, что все заключенные — преступники и поэтому они не заслуживают особо гуманного отношения?

— К сожалению, есть такая очень распространенная точка зрения. Это то, что называется профессиональной деформацией. С другой стороны, так легче: если ты считаешь, что все — преступники, тогда легче работать. А иначе возникнет вопрос, что они в таком случае в камерах делают.

— То есть бывает, что конфликт или непонимание у вас с сотрудниками ФСИН происходит именно в связи с этим?

— Я перестала обращать на это внимание. У меня, наверно, тоже профессиональная деформация. Но когда я слышу какую-то вопиющую грубость, тогда я говорю: «Слушайте, что-то вы тут уже палку перегибаете». С другой стороны, например, правила внутреннего распорядка требуют от сотрудника вежливого обращения к заключенным, в частности, называть их на «вы». Но в тюрьме все друг друга называют на «ты»! Это как бы правило такое. Очень многое из того, что прописано в законе, нарушается. Почти всё нарушается, потому что не может не нарушаться по самым разным причинам. При этом для многочисленных проверок — их же проверяют каждый день, то днем, то ночью — надо притворяться, что закон соблюдается. Идет борьба за форму. В суть происходящего никто не смотрит, а вот форма должна быть соблюдена. Разве что мы теперь признаём, что у нас нарушается норма «четыре метра на человека» — потому что это уже трудно отрицать. А так система должна говорить, писать на своем сайте, что все прекрасно, у нас нет ни одной, даже самой малюсенькой проблемы, заключенные довольны, не поступило ни одной жалобы.

Я говорю коллегам: если вы сходили в тюрьму и вам не поступило ни одной жалобы, значит, вы очень плохо провели проверку, значит, вы вообще не умеете проверять.

Просто не надо в тюрьме кричать «Какие у вас жалобы?», вам никто не скажет ни слова, потому что жалобы табуированы. Спросите что-нибудь другое: «Какие у вас предложения по улучшению условий вашего быта?» Сразу что-нибудь услышите.

— А что обычно начинают отвечать?

— Да что угодно! Что врача не видели месяцами, что кран течет два месяца, и его не чинят, и нет воды из-за этого, что забыли принести второе, третье, еду, хлеб.

— Вы в московских СИЗО неоднократно пересекались с людьми, сидящими по делам, которые многие считают политическими. Как вам кажется, их условия отличаются от других, лучше ли, хуже ли?

— Я бы сказала, что мудрые руководители учреждений, разумеется, сажали их в хорошие условия, где их не касалась вся эта АУЕшная зарница, вымогательство денег, не дай Бог, какие-то уж совсем криминальные поползновения. Сажали их в нормальные камеры.

Мудрый руководитель понимает, что если он сейчас ухудшит условия политическому, то к нему сразу же придут пресса, правозащитники и начнут ходить каждый день.

«Бутырка», например, просто замечательно заботилась о заключенных по «Болотному делу», которые там сидели. В общем, с каким-то мотивированным ухудшением их условий содержания относительно общей массы я не сталкивалась. Сергей Мохнаткин, сложнейший человек, бывал в карцере, но не могу сказать, что условия его содержания искусственно ухудшались. Вот у других каких-то категорий я такое видела неоднократно.

— У каких?

— Бывает давление следствия, например, по каким-нибудь актуальным многоденежным коммерческим делам. Буквально сейчас в одном изоляторе у нас на глазах развивается ситуация, где группа людей с такой статьей не признает вину. У них есть оперативное сопровождение ФСБ по делу.

Стало очень интересно: дозвониться никому невозможно, проблемы решить тоже никакие нельзя, при этом зэки как звонили из камер, так и продолжают звонить.

Тут все самое интересное и начинается — в «Лефортово», в «Бутырке» ли, не важно. Они приходят и говорят: «Будешь вину признавать?» Ты говоришь: «Нет. Зачем мне это надо? И кто вы вообще такой? Где мой адвокат? Зачем вы пришли ко мне?» «Хорошо», — говорят они. После чего тебя немедленно выдворяют в карцер по какому-то надуманному нарушению. И ты проводишь там для начала семь дней. Они приходят и опять тебе говорят: «Ну, что ты там? Не хочешь вину-то признавать? Нет?» Ты говоришь: «Да нет вроде». Ты опять отъезжаешь в карцер. Потом ты попадаешь на спецблок (часть изолятора, где установлен режим усиленного контроля. — ОВД-Инфо), потом твои условия содержания еще как-нибудь ухудшаются: просто в плохую камеру без телевизора и холодильника попадаешь. А они всё продолжают приходить и просто иногда интересоваться: «Что там ты? Не надумал еще? Нет? Ну ладно тогда». Вот это мы видим и пытаемся против таких проявлений всегда выступать, когда с ними сталкиваемся. Иногда нам идут навстречу. Когда все понимают, что мы уже слишком много знаем, иногда отступают. Но понятно, что следствие-то тоже давит. Нам как-то рассказывал один начальник учреждения, уже работая в другом месте, что ему всё время говорили: «Вот этому человеку вызовите врача и переведите в нормальную камеру». Но следом за нами к нему приходили с другой стороны и говорили: «Ни в коем случае не вызывай ему врача и ухудши его положение до крайности». Вот что он должен был делать?

— По-вашему, в нормальной ситуации следствие не должно иметь никакого влияния на условия содержания?

— У нас, к сожалению, по-моему, до сих пор на следственные изоляторы возложена функция раскрытия преступлений. И оперативная служба учреждения действует и в этих целях тоже. Явки с повинными, недораскрытые эпизоды, и т.д., и т.д. И из-за того, что оно так, может быть, имеет смысл вообще убрать эту функцию. Потому что она смыкается с тем, о чем я говорила сейчас: с давлением со стороны следствия путем манипуляции условиями содержания, — и отделить одно от другого крайне сложно. Поэтому, может быть, разумнее было бы вообще эту опцию убрать. А оперативники тогда быстрее чайники и телевизоры по камерам разносили бы, чем заниматься тем, чем они там занимаются. Контрактами этими своими кривыми оперативными. Эти оперативники — люди молодые. Как в милиции оперативники — им лет, по-моему, по 20, может, 22. Они ничего не понимают, они читали очень мало книг. И то, что они там творят вот с этими контрактами, ломая людям жизнь, — тоже полное безобразие.

— Контракты — это что?

— Оперативный контракт — это бумага о том, что ты будешь стучать. Они умудряются к тому же еще таких людей выбрать, которые на следующий день в суде бросаются к правозащитникам и кричат: «Я тут что-то не то подписал, немедленно вся страна сюда! Меня обманули и напугали!» Вот такой уровень работы.

— А формально какова функция этих людей, которые обходят СИЗО? Их встречи с заключенными законны?

— В смысле, местных оперативников?

— Да, местных.

— Ну конечно, законны. Они — те, кто большинство вопросов организации быта имеют право решать. И атмосферу какую-то они должны знать и поддерживать, чтобы заключенные не поубивали друг друга. Как, например, в «Матроске», где год назад произошло страшное убийство. Все это входит в том числе в задачи оперативников. Но и, естественно, еще вот эта опция по раскрытию и предупреждению преступлений. И когда все это вот так вот смешивается, конечно, получается не очень хорошо.

— То есть у них формально прописано, что они должны помогать в раскрытии того преступления, по которому человек оказался в СИЗО?

— Да. И всех других преступлений тоже. Они собирают явки с повинной: например, кто-то признался, что не только сумку потырил у женщины на «Маяковской», а еще и барсетку у дядьки на «Пушкинской». Они вписывают это в книгу сообщений о преступлениях: «Во, классно преступление раскрыли!» И это тоже их показатель.

— По-вашему, лучше было бы, если бы у них вообще не было этой функции?

— Тут я боюсь сказать что-нибудь по-дилетантски. Тут надо очень хорошо думать. Что проблема есть — это я вижу очень хорошо. А тем более надо понимать, что у них еще какие-то свои не очень законные интересы при этом могут быть. Вот, например, мобильные телефоны, с которыми борется МСИН (московское управление ФСИН. — ОВД-Инфо). Сейчас даже у начальников изоляторов и их замов отобрали телефоны. Стало очень интересно: дозвониться никому невозможно, проблемы решить тоже никакие нельзя, при этом зэки как звонили из камер, так и продолжают звонить. И эти мобильные телефоны иногда нам падают на голову, иногда звонят в камерах, но часть этих телефонов туда приносят сами оперативные сотрудники для того, чтобы преступники звонили по телефону, их прослушивали и таким образом раскрывались их какие-то тайные связи. Чтобы следствию помочь. Ты звонишь куда-нибудь, а они тебя прослушивают в это время. Но при этом огромное количество мобильных телефонов просто попадает туда, в том числе и через сотрудников, которые за это получают денежки, — коррупционно, взяточнически. И отличить одно от другого — как? Иногда, часто, сотрудники садятся в тюрьму за проносы. Недавно в «Матроске» был передоз неприятный, человек умер. Потому что медсестра принесла зарядки, а в зарядках оказался героин.

<…>

— Вы что-нибудь знаете про ситуацию в Подмосковье в ОНК и в тамошних местах лишения свободы?

— Я не очень хочу критиковать работу подмосковной ОНК. Но заключенные, которые попадают в Москву, говорят, что разница очень велика с плюсом в сторону Москвы. Периодически встречаются девочки, которые, попав в Москву транзитом или этапом, говорят: «Мы у вас хоть мяса в первый раз попробовали. У вас, оказывается, мясо тут дают». То же самое мне сказал сотрудник, который перевелся из сергиево-посадского СИЗО — что разница очень велика. «Не ожидал, переходя сюда, что может быть так». При всем бардаке.

— В Московской области количество колоний и мест лишения свободы больше, чем в Москве?

— Да, больше, потому что там есть и изоляторы, и колонии. Там как минимум восемь изоляторов — этот сотрудник как раз, по-моему, из СИЗО-8 пришел, а там еще есть колонии, женские, детские, чего я совсем не знаю, кстати. Я специалист только по изоляторам. То есть, если вдруг они меня туда возьмут, мне надо будет садиться и изучать всё с нуля, потому что я начинаю-то с законов. Бессмысленно ехать в колонию, не зная, как оно там должно быть. О чем же я буду спрашивать сотрудников? Конечно, они обманут меня. Я знаю.

Мне пишут письма из других регионов. Они не понимают, что мои полномочия на страну не распространяются. Это ужасно совершенно. Это же еще один вал идет. Они мою визитку передают друг другу, и начинается: вот, например, из СИЗО №1 Ярославля женщина пишет и описывает мне какие-то кошмарцы. Что жрать нечего, находиться невозможно.

Записи созданы 8132

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх