Когда кончится бардак в России

По словам специалистов, страхи граждан обострились в связи с возможным уходом Путина после 2024 года. Ведь президент ранее отмечал, что предложенные им поправки в Конституцию не направлены на продление его полномочий.

Опасения жителей России разделили на три группы: наиболее выраженные — самые болезненные, средневыраженные и периферийные. Исследование строилось на основе четырех фокус-групп из Москвы, Перми, Волгограда и Иркутска, пишет РБК.

Самые большие страхи оказались связаны с началом борьбы за власть и обострением внешних угроз в случае ухода Путина. Кроме того, граждане опасаются, что будут свёрнуты национальные и социальные проекты. Пугает и полный отказ от курса Путина.

«В стране будет бардак, беспорядок», «Путин показал себя гарантом стабильности», «Доплаты на детей с трех до семи лет могут отменить, скажут, что это невыгодно», «Большинство программ свернётся, потому что всё это со скрипом идёт, президент постоянно всех пинает», заявили участники исследования.

К страхам средней выраженности отнесли обострение сепаратистских настроений и межнациональных конфликтов. Многие выразили опасения из-за коррупции и США.

«Коррупция будет раздуваться до невообразимых размеров», «Большой плюс Владимира Владимировича в том, что наша страна защищена от внешних угроз», «Если бы не Путин, нас бы уже не было», «Если Путин уходит, то Америка почувствует себя более свободной».

Среди периферийных рисков эксперты выделили войну с НАТО, усиление влияния олигархов, ухудшение состояния экономики и армии.

Ослабляет страхи граждан, по словам аналитиков, только вероятность того, что Путин не уйдет.

Ранее в интервью ТАСС «20 вопросов Владимиру Путину» президент России рассказал о реальных задачах Дмитрия Медведева в новой должности, призвал не считать его вице-президентом и объяснил отставку правительства.

Путинская Россия, действуя в весовой категории, превышающей ее собственную, выбивает противников из равновесия

«Ее экономика, и без того менее крупная, чем у Италии, возможно, трещит по швам, но спустя два десятилетия после того, как 31 декабря 1999 года к власти в Кремле пришел практически неизвестный бывший шпион КГБ, Россия и ее президент Владимир Путин движутся к завершению того, что может быть их лучшим годом», — пишет The New York Times.

«Соединенные Штаты, которые во время холодной войны были непримиримым врагом, но теперь возглавляются президентом, приверженным идее «поладить Россией», сотрясает импичмент, оттягивающий на себя все внимание; Великобритания, другая главная опора трансатлантического альянса, который Путин годами пытался подорвать, также разворачивается внутрь и только что проголосовала за правительство, которое обещает выйти из Европейского союза к концу января», — говорится в статье.

«Ближний Восток, где когда-то царило американское и британское влияние, все больше смещается в сторону Москвы на фоне того, как она коренным образом изменила ход войны в Сирии, предоставила Турции, члену НАТО, передовые ракетные системы и подписала контракты на миллиарды долларов с Саудовской Аравией, ближайшим союзником Америки в арабском мире. Россия также сблизилась с Египтом, еще одним давним американским союзником, стала ключевым игроком гражданской войны в Ливии и сделала шаги в сторону того, что все больше напоминает союз с Китаем», — напоминает издание.

«Прошло всего пять лет с того момента, как в 2014 году президент Барак Обама вынес свое пренебрежительное суждение о России как о «региональной державе», способной лишь угрожать своим соседям «не из-за силы, а из-за слабости». Ее успехи вызывают таинственный вопрос: как такая страна, как Россия, огромная по размеру — у нее 11 часовых поясов — но слабая, если измерять ее экономические и другие важные показатели, стала такой мощной силой?» — задумывается автор публикации Эндрю Хиггинс.

«Когда рухнул Советский Союз, все задавали один тот же вопрос, — вспоминает Нина Хрущева, внучка советского лидера Никиты Хрущева и эксперт по России в Новой школе в Нью-Йорке: «Как получилось, что такая прогнившая система выступала в весовой категории, которая намного превышала ее собственную?»

«Запад, по словам Хрущевой, неоднократно неверно истолковывал страну, амбиции которой настолько же велики, как и ее территория (…). Путин, по ее словам, «одновременно является и технократом и религиозным фанатиком, эксгибиционистом и мастером секретов. Вы ожидаете одного, линейно, и вдруг следует нечто совсем другое, дымовая завеса».

» (…) Как репортер, базирующийся в Москве Москвы, два десятилетия назад, когда первый демократически избранный президент России Борис Николаевич Ельцин передал власть Путину, я отправился в Санкт-Петербург, родной город нового президента, чтобы попытаться выяснить, какой шанс — если таковой имеется — есть у Путина управлять (…) той мрачной сценой которую ему вручили. (….)

«Разговор с бывшей учительницей биологии в средней школе, где учился Путин, однако, быстро показал, что, как гласит популярная русская поговорка, «надежда умирает последней». Она помнила Путина не только как прилежного ученика, но и как исключительного баскетболиста, потому что «он был очень высоким». То, что новый президент, небольшого роста, в ее памяти вырос и стал гигантом, дало мне первое представление о том, что за последние 20 лет стало определяющей чертой правления Путина: его способности представлять себя и свою страну как занимающих намного более высокое положение, чем то, о котором, как кажется, говорят объективные факты», — пишет Хиггинс.

«Но дело не столько в ловкачестве. «Возможно, у него мелкие карты, но он, кажется, не боится их разыгрывать, — говорит Майкл Макфол, бывший посол США в Москве, а ныне научный сотрудник в Стэнфорде. — Вот что делает Путина таким страшным».

«В интервью режиссеру Оливеру Стоуну Путин признал это. «Вопрос не в том, чтобы иметь много власти, — сказал он. — Вопрос в том, чтобы распорядиться хотя бы той властью, которая у тебя есть, распорядиться правильно».

«Путин использовал российский патриотизм (…), чтобы достичь некоторых реальных результатов, в частности, обуздать беспорядки ельцинской эпохи, наряду со свободами. Он подавил восстание в Чечне, которую он посетил через несколько часов после вступления в должность (…), модернизировал вооруженные силы и обуздал — отправив в изгнание, в тюрьму или просто запугав — олигархов, которые при Ельцине сделали столь много, чтобы дискредитировать капитализм и демократию. Он вырастил новую группу послушных олигархов, лояльных Кремлю», — говорится в статье.

«Тем не менее, отмечает Глеб Павловский, политолог, более десяти лет был советником Кремля, Россия при Путине до сих пор напоминает ему экзоскелет из научно-фантастического фильма: «Внутри сидит маленький, слабый и, возможно, испуганный человек, но со стороны это выглядит страшно».

«(…) Экономика России представляется карликовой на фоне экономики Америки, которая в долларовом выражении больше ее более чем в 10 раз; она слишком мала, чтобы войти хотя бы в список ведущих 10, и в этом году она выросла всего на 1%. Ее культурный охват за пределами ее границ также не слишком большой, несмотря на то, что она славится классической музыкой, балетом и многими другими видами искусства. Южная Корея, благодаря K-pop и своим фильмам, имеет намного больший охват», — полагает The New York Times.

«И все же Россия стала путеводной звездой для автократов и начинающих автократов по всему миру, пионером медиа и других инструментов, известных в России как «политические технологии», которые эти лидеры сейчас используют, с помощью или без помощи Москвы, чтобы нарушить мировой порядок, в котором когда-то доминировали США. К ним относятся распространение фейковых или, по крайней мере, вводящих в заблуждение новостей; маскировка простых фактов сложными теориями заговора; и осуждение политических соперников как предателей или, выражаясь словами президента Трампа, заимствованными у Сталина, «врагов народа».

Китай также выступает за автократию как способ быстрого достижения результатов (…). Соблазны авторитаризма а-ля рус нашли благодатную почву в странах, которые давно считали себя оплотами западных ценностей, таких как Венгрия и Польша, и которые имели давнюю историю враждебности по отношению к Москве. Они привлекли избирателей и в других странах Европы, а также в некоторых частях США. Павловский, бывший советник Кремля, сказал, что он был ошеломлен во время недавней поездки по Западной Европе, когда люди говорили ему «как нам повезло в России, что у нас такой блестящий и сильный президент».

«Существует едва ли не консенсус, что Путин — это великий человек, воплощение де Голля, — сказал он. — Путин думает так и сам. Это не просто иллюзия, потому что это работает».

«Не все россияне в этом убеждены, особенно молодежь в Москве и Санкт-Петербурге, которая организовала акции протеста в течение лета, чтобы объявить, что время Путина на исходе. Но силы безопасности быстро положили этому конец, использовав зачастую жестокую силу, и рейтинг одобрения Путина по всей стране, который немного снизился, теперь вернулся к отметке около 70%, согласно опросу, опубликованному в ноябре Левада-центром (…)».

«Ободренный переменчивым ветром, дующим в направлении России — и в его собственным, в интервью The Financial Times он объявил мертвым главное кредо Запада после окончания Второй мировой войны. По его словам, идеология либеральной демократии изжила себя».

«Российские манипуляции были особенно успешными в Соединенных Штатах, которые Путин и его чиновники регулярно обвиняют в параноидальной русофобии. Но их фиксация на России только умножила силу ее влияния. Попытки Москвы посеять раскол через Facebook и другие платформы социальных сетей были низкобюджетными и зачастую примитивными, но они оказали непропорциональное влияние на американский политический процесс», — отмечается в статье.

Рассуждая о выборе Путиным направления для России, издание отмечает, что настоящий поворотный момент, по словам Павловского, который тогда работал в Кремле, наступил с обвалом мировых финансовых систем».

«Для Путина это был решающий порог, — сказал он. — До этого он ориентировался на Америку. Да, ему крайне не нравилось то, что делали американцы во всем мире, но все же он видел в Америке сильнейшую экономику, управляющую мировой экономической системой. Неожиданно оказалось: нет, они ничем не управляют». Это, сказал Павловский, «был момент истины», когда «все старые нормы исчезли». С тех пор, по его словам, Россия приступила к созданию собственных норм», — говорится в статье.

«Реальность — это не детский утренник и не раздача мандаринов, — подчеркивает он. — Другими словами, вещи просто выглядят не так, как вы думали, как вы хотели, как вы ожидали».

Александр Лукашенко и Владимир Путин в Сочи. 7 февраля 2020 года Андрей Стасевич / БелТа / EPA / Scanpix / LETA

В выходные дни, когда протесты в Беларуси достигли кульминации, Александр Лукашенко дважды созвонился с Владимиром Путиным, а на сайте Кремля появилось сообщение, что Россия «готова оказать помощь» в рамках Союзного государства и договора о коллективной безопасности. Вечером 16 августа в социальных сетях появились сообщения, что неопознанная военная техника движется к границе с Беларусью. «Медуза» попросила экспертов оценить вероятность вторжения России в соседнее государство и его возможные последствия.

Пойдет ли Путин на военное вмешательство?

Андрей Кортунов, генеральный директор Российского совета по международным делам

Военного вмешательства Россия постарается избежать. На это есть причины, лежащие в плоскости двусторонних отношений. Такое вмешательство, к тому же на стороне Лукашенко, быстро и необратимо изменит отношение к России со стороны белорусского общества. И такое вмешательство повлечет новый кризис в отношениях с Западом. Будут санкции, новый виток эскалации, будет реакция со стороны НАТО. Поэтому вариант военного вмешательства возможен только в самых крайних случаях, если будет распадаться государственность и будут большие потоки беженцев, если Беларусь превратится в классическое несостоявшееся государство.

До тех пор у России есть много других вариантов. Две страны тесно связаны друг с другом, и можно было бы ожидать, что российское руководство пойдет на шаги в сфере экономики, которые бы облегчили положение Беларуси и режима Лукашенко. Например, увеличить прямые или косвенные субсидии белорусской экономике, проявить больше гибкости в вопросах ценообразования на энергоресурсы, дать дополнительные возможности выхода белорусской продукции на российский рынок. Но все эти меры не смогут переломить ситуацию внутри страны. Протестуют не за колбасу, а за свободу. И эффект от меры такого рода будет отложен, не приведет к улучшению жизни сейчас.

10 лет назад, когда начались волнения в Кыргызстане, тогдашнее руководство обратилось в Организацию Договора о коллективной безопасности (ОДКБ) с просьбой оказать военную помощь. Но было принято решение не вмешиваться и ОДКБ не задействовать. Надеюсь, что сейчас тоже возобладает здравый смысл и трезвая оценка последствий, а события пойдут по армянскому сценарию. Когда Пашинян пришел к власти, политическая система в Армении изменилась, но российско-армянские отношения не сильно пострадали.

Так что во всех случаях, кроме радикального ухудшения ситуации и скатывания к гражданской войне, российская реакция будет осторожной и будет зависеть от того, насколько устойчивым окажется режим. Сейчас много слухов, в том числе что Лукашенко готов уйти в отставку и идут консультации, как найти преемника. В течение нескольких дней ситуация может проясниться.

Михаил Виноградов, политолог

Вариант вмешательства на стороне Лукашенко выглядит все менее вероятным. Это будет малопонятным шагом, в том числе для российского общества, где эра популярности Лукашенко уже прошла. Возможно ли вмешательство в ином формате под предлогом того, что в Беларуси нет легитимной власти, — тут могут быть споры. Но в целом российская элита этого не хотела бы, понимая, что Беларусь в нынешнем виде обходится дешевле, чем в составе России.

Аббас Галлямов, политолог

Путин не пойдет на вмешательство, хватит здравого смысла не делать этого, потому что очевидно, что время внешнеполитических авантюр прошло. Подобные действия вызовут резкое отторжение в России, и минимум три четверти избирателей резко негативно это воспримут. Это сильно повысит антирейтинг режима и навесит на него ярлык «жандарма Европы» — совсем не то, что сейчас Путину нужно. Все маневры, которые сегодня наблюдались, связаны с желанием припугнуть белорусскую оппозицию, чтобы она считалась с угрозой и сдерживала свои антироссийские прозападные настроения, которые там могут возникнуть. Сейчас они не очень заметные, но они возможны, а Путин всегда боится, что если мы туда не придем, то придут солдаты НАТО.

Путин хорошо изучал падение восточноевропейских коммунистических режимов, в частности, историю Польши, где это случилось впервые. Когда оппозиционное движение «Солидарность» приходило к власти, его лидеры опасались, что СССР введет войска, и они принимали специальные усилия, чтобы не дать повод для такого вмешательства. Лех Валенса с первого дня заявлял, что Польша не выйдет из Варшавского договора и сохранит все свои обязательства. Как только «Солидарность» выиграла выборы, они сказали, что хотят возглавить правительство, но президентом пусть остается Ярузельский, по сути, ставленник Москвы. Путин старается повторить тот опыт, создает ощущение, что Россия может вмешаться, чтобы белорусская оппозиция не сильно усердствовала с антироссийской риторикой и считалась с Москвой. Да, как только в Польше поняли, что угроза миновала, что СССР не введет войска, «Солидарность» пошла своим путем.

Но политика — это искусство возможного, никто в России не думает, что будет через несколько лет, это не принято. У российского руководства давно нет стратегического планирования, действуем в ситуативном режиме методом затыкания дыр. Майдан — что делать? Давайте Крым оттяпаем. Никто ничего не планировал. Сейчас в Беларуси может слететь антизападный Лукашенко и прийти прозападное руководство — давайте запугаем, как Польшу в 1989 году.

Константин Гаазе, социолог

Если восстанавливать историю отношений Лукашенко и Путина, это будет история предательств, обмана, кидков, бесконечных канючений, угроз российским чиновникам со стороны Лукашенко. На брифингах он по три часа пил чай с малиновым вареньем и делился с российскими журналистами слухами о личной жизни президента России. Никаких человеческих симпатий там нет. Более того, если Лукашенко решит, что Россия станет для него тихой гаванью после отставки и революции, то нет. Сомневаюсь, что за Лукашенко отправят вертолеты, как за Януковичем. А если отправят, то как бы по прилете его здесь и не посадили!

Я надеюсь, что никакой поддержки, кроме риторической, Лукашенко в России не получает. Если так, то у российского руководства есть все шансы выстроить нормальные отношения с теми, кто придет в Беларусь на смену Лукашенко. От 50 до 70% государственного долга Беларуси принадлежит России. Не существует такой вещи, как экспорт продукции машиностроения Беларуси куда бы то ни было, кроме России. Беларусь получает от России ежегодно не облагаемые пошлиной нефтепродукты, которые позволяют ей балансировать бюджет. И не существует такого сценария развития событий, при котором новые белорусские власти начнут разворачивать интеграционные процессы, просто потому что нет в Евросоюзе столько денег и политической воли, чтобы хотя бы компенсировать то, что дает Россия, не говоря уже о том, чтобы дать больше. Поэтому все эти рассуждения, что «не любите Россию — будете выращивать польскую клубнику» — чушь. Кто бы ни пришел сейчас к власти в Беларуси, какие бы отмороженные это ни были националисты, их первый визит будет в Москву. Поэтому, судя по позиции МИДа, судя по тому, что не объявляется ни о каких войсковых учениях на границе с Беларусью, руководство страны все это понимает и ждет, когда этот процесс чем-то закончится. Никакого ввода войск не будет.

Крым был для Путина способом исправить ошибку, допущенную, с его точки зрения, советским руководством. Там в основе была некая историческая справка. А введение войск в Беларусь будет оккупацией другого государства. У нас нет никаких навыков оккупации. В тех же восточных регионах Украины еще до 2014 года существовала гигантская разветвленная сеть патриотических и ветеранских организаций, куда вкладывались деньги с 2000-х годов. Ничего подобного в Беларуси нет. Нет ни инфраструктуры вмешательства, ни опыта, ни мотивов. А когда все это было, посмотрите, во что все это вылилось — на мрачный донецко-луганский опыт.

Евгений Прейгерман, руководитель экспертной инициативы «Минский диалог»

Если вторжение все-таки случится, реакция белорусов будет очень непредсказуемой и нескоординированной. Кто-то воспримет это как призыв к партизанской войне, а кто-то будет просто сидеть и смотреть, что будет дальше. Понятно, что Лукашенко может пригласить Россию, просить о помощи в рамках существующих двусторонних договоренностей, в рамках Союзного государства и договора о коллективной безопасности, но это не значит, что все закончится въездом российских танков в белорусские города. В этом нет даже прагматической необходимости: силовой ресурс Лукашенко достаточен, чтобы самому исправить ситуацию. Другой вопрос, готовы ли люди по всей вертикали выполнять силовые приказы. Только для того, чтобы подтолкнуть своих силовиков, может, и нужна российская поддержка.

Автозак с арестованными участниками протестов. Минск, 12 августа 2020 года Сергей Гапон / AFP / Scanpix / LETA

Но ситуация, которую мы сейчас наблюдаем — в частности, митинги на крупнейших предприятиях и явно неудачная попытка Лукашенко вести разговор с одним из таких предприятий, — показывает, что люди в большинстве своем не особо готовы слушать и разговаривать, как это было раньше. Россия не может этого не видеть. Резкие действия с ее стороны — это большой риск. И наоборот, было бы выгодно использовать белорусскую ситуацию, чтобы выводить отношения с Западом из тупика, в котором они оказались после 2014 года.

Что Россия обещала Лукашенко

  • Москва готова помочь Лукашенко и ссылается на договоры о Союзном государстве и коллективной безопасности. Они дают ей право на вторжение?

Если вторжение все-таки случится, как на это отреагирует российское общество?

Константин Гаазе

Когда ФОМ спросил: «Крым — это Россия?» — 94% ответили «да». Это был большой опрос, проведенный перед подписанием договора с Крымом и Севастополем. С Беларусью такого не будет, 94% россиян не ответят утвердительно на вопрос «Беларусь — это Россия?». Не думаю даже, что треть ответит. Никакого консенсуса по этому поводу нет. Люди понимают, что такое Союзное государство, когда ездят в Минск без визы поиграть в казино, но никто никогда не ставил вопрос так, что Беларусь — это Россия, и просто нет времени, чтобы стимулировать мобилизацию вокруг этой темы. В случае с Крымом был гигантский накопленный ресентимент, который подпитывали и наличие в Крыму российского Черноморского флота, и лично Лужков, когда строил дома для офицеров Севастополя. В случае с Беларусью нет ни ресентимента, ни источника для поддержки таких вещей. Поэтому 17% сумасшедших, конечно, скажут «давайте присоединим». Но они и возвращение Аляски горячо одобрят. Если власти хотят увидеть митинг в Москве на 100 тысяч человек — это самая короткая дорога. Это не история про «Путин, уходи!», это история про то, что применение военной силы государством предполагает общественный консенсус. А тут его нет.

Тем более что никаких прагматических причин опасаться, например, импорта революций не заметно. В России и Беларуси очень разные политические системы и режимы. Власть президента Путина не основывается на народной любви. Она основана на умении управлять бюрократической системой. Она не предполагает народную любовь и, более того, ее опасается. Но какой урок можно вынести: не надо 25 лет сидеть на одном месте. И нашему руководителю тоже надо об этом задумываться, если не хочется потерять все завоевания путинизма: большую богатую элиту, налаженные финансовые потоки, относительно управляемое государство. Нужно уметь отличать, как сказано в фильме «Кавказская пленница», свою шерсть от государственной. Лукашенко, очевидно, различия не замечает, у нас система в этом смысле немного здоровее, несмотря на все поправки, все кошмарные предсказания, что Путин будет до 2036, 2050, 2100 года. В этом смысле система адекватнее.

Аббас Галлямов

Лимит на внешнеполитические авантюры исчерпан. Люди помнят, с каким энтузиазмом они встретили присоединение Крыма, как они болели за ЛДНР, и как все это привело к конфронтации с окружающим миром, санкциям, снижению уровня жизни и закручиванию гаек в отношении собственных граждан.

Патриотическая мобилизация случится только в очень ограниченном сегменте — может быть, она охватит 20% граждан, может, еще меньше. В любом случае долгой она не будет. Недовольство будет гораздо более сильным.

Хантингтон, описавший третью демократическую волну, написал, что демократические сдвиги всегда происходят пучками, оптом, один за другим. Успешная демократическая революция в одной стране порождает революцию в другой. Но это было известно и до него. Революции 1848 года прокатились по всей Европе, а наша революция в 1917 году привела к большому количеству выступлений в Европе. Во многих местах на какое-то время установились коммунистические режимы: в Венгрии, в разных частях Германии, включая Баварию. Нет никаких сомнений, что белорусская революция окажет воодушевляющее воздействие на российскую оппозицию и деморализующее влияние на власть. Стало очевидно, что силовой ресурс не сработает в отличие от украинского майдана. Там легко было отмахнуться со словами, что Янукович слабак, не пошел до конца, прогнулся и вступил в диалог с протестующими. Если бы он шел до конца, то подавил бы майдан в зародыше. Вот Лукашенко до конца не шел на диалог, пытался подавить революцию в зародыше. У него получилось? Нет.

Это большой удар по российским ястребам, силовикам. Понятно, что рейтинг Путина сейчас выше, чем у Лукашенко, но с учетом негативной динамики в последние два года вполне вероятно, что к 2024 году он как раз и дойдет до этого уровня. Никаких предпосылок, что тренд изменится, не видно. И надежды, что можно подавить недовольное население с помощью силовиков, растаяли. Возможно, после белорусских событий Путин изменит курс, особенно если Лукашенко будет свергнут, расстанется с мыслью, что надо переизбраться самому, и перейдет к сценарию «преемник», начнет подготовку к транзиту. Для него это будет единственным способом избежать белорусского сценария.

Что будет делать Запад в случае российского военного вмешательства?

Андрей Кортунов

Если Россия вмешается, то со стороны Запада будет новый виток санкций, причем санкции будут серьезные, не индивидуальные, не крымские. В этом случае в качестве максимального наказания можно представить, что Россия будет в положении, в котором сейчас находится Иран, — с отключением от мировой банковской системы и блокировкой счетов. Правда, это самый крайний вариант. В любом случае это будет большой подарок для НАТО как международной организации, которая в последние годы переживала кризис смыслов. Тогда совершенно по-другому встанет вопрос об укреплении восточного фланга НАТО. В случае интервенции Россия и НАТО выходят на более протяженную территорию соприкосновения. Фобии, которые реально или наигранно существуют в странах Балтии относительно российского вторжения, получат подкрепление. Это будет гонка вооружений, укрепление восточного фланга НАТО, окончательный отказ от взаимных обязательств.

Евросоюз, помимо санкций, будет сворачивать сотрудничество с Россией в тех немногих областях, где оно сохранилось. В целом последствия будут сравнимы с последствиями российских акций в ходе украинского кризиса 2014 года. Да, в США Дональд Трамп и все остальные занимаются выборами, поэтому, возможно, они не смогут и не захотят ответить с учетом того бардака, который сейчас там. Такая логика имеет право на существование, но это опасная логика.

Только с одной стороны все выглядит так, а с другой — сейчас Трампу до зарезу нужна крупная яркая внешнеполитическая победа, и, возможно, он захочет продемонстрировать внутри страны, что он не марионетка в руках Путина, в чем его обвиняют демократы, а единственный человек, готовый дать ему по рукам. Так что прямое вмешательство в белорусские события может быть истолковано в Вашингтоне как очень хорошая возможность показать на деле, что Трамп готов осадить самого Путина. Понятно, что Трамп не захочет начинать войну с Россией, но везде, где только можно Россию уязвить, это будет сделано: НАТО, санкции, расширение поддержки Украины. А поскольку он безбашенный человек со склонностью к нестандартным решениям, здесь все участники могут слегка заиграться и последствия тогда окажутся самыми непредсказуемыми даже без прямой конфронтации.

Беседовала Александра Сивцова

  • Напишите нам

Чем ближе к нам срок окончания новых путинских президентских полномочий в 2024 году, тем сильнее становится уверенность многих представителей российской политической элиты, что ВВП никуда не уйдет.

В головах наших чиновников и бизнес-воротил просто не укладывается мысль о том, что с властью можно просто взять и расстаться. Все уверены, что накануне следующих президентских выборов Кремль обязательно придумает некий хитрый трюк вроде парламентской республики, введения в стране системы коллегиального управления на базе Госсовета или объединения с Белоруссией. Но вот стоит ли воспринимать «коллективную мудрость» российской политической элиты как истину в последней инстанции?

Мое общение с экспертами и членами ближнего круга Путина подтолкнуло меня к неожиданному выводу: ничего под себя в 2024 году ВВП подстраивать не будет. С наибольшей вероятностью смена власти в России пройдет в точном соответствии со схемой, прописанной в нынешней Конституции.

Но это не означает, что пересменка в Кремле будет для страны «легкой прогулкой». Даже при самом благоприятном развитии событий процесс, который специалисты называют «транзитом власти», обернется для России тяжелой, нервной и совершенно непредсказуемой политической драмой — драмой, в которой Путин обречен сыграть ключевую роль.

Рельсы прямо в океан

В мемуарах известного лондонского политического журналиста прошлого века Артура Батлера я наткнулся на следующую занимательную историю из жизни члена британского парламента Артура Пальмера.

Инженер по профессии, Артур Пальмер был избран в парламент в 1945 году и быстро завоевал репутацию блестящего специалиста во всем, что касается вопросов энергетики и отопления. Коллеги, включая министров, охотно обращались к нему за советом. Только предложений войти в состав правительства самому Пальмеру все никак не поступало. Но вот однажды час его настал.

Артура Пальмера разыскал личный секретарь премьер-министра и сообщил, что босс хочет его видеть прямо сейчас. Пребывая в состоянии радостного предвкушения, парламентарий вошел в кабинет премьера и услышал от занимавшего эту должность Клемента Эттли: «Ах, Пальмер, рад, что вы смогли прийти. У меня тут сломалась батарея отопления, и никто не может ее починить. Вы сможете помочь?». Помочь премьеру Артур Пальмер смог — но вот министром он так и не стал.

Приступив к разработке темы «проблемы 2024 года», я на первых порах ощущал себя Артуром Пальмером в кабинете премьера Эттли. Я ожидал услышать от своих собеседников подтверждение важности поднятой мной темы, но вместо этого натыкался на вежливое недоумение. Мол, не бежите ли вы, батенька, впереди паровоза? И не зайти ли вам лучше чуть позже — годика эдак через два-три?

«Никакие варианты транзита власти сейчас не рассматриваются», — услышал я в высоком кремлевском кабинете.

«Темы «проблемы 2024 года» в российском общественном сознании сейчас нет вообще,— сказал мне генеральный директор социологической службы ВЦИОМ Валерий Федоров. — Граждане страны сейчас озабочены более актуальными темами в виде «наследства» пенсионной реформы и пришедшего ко всем понимания того, что значимого экономического роста нет и в ближайшее время не будет».

Полностью соглашаясь со всем вышесказанным, я, тем не менее, делаю это с большой оговоркой. Отсутствующая в нашем общественном сознании тема транзита власти мощно присутствует в нашей подкорке. И не просто присутствует — она незаметно отравляет нам жизнь, сужает горизонт планирования и является одной из неосознанных, но самых важных причин нынешнего плохого социального самочувствия страны. Причем касается это всех: и тех, кто по-прежнему поддерживает Путина, и тех, кто к нему равнодушен. И даже тех, кто является носителем оппозиционных взглядов. Дело ведь не в самом Путине, дело в особенностях реальной конструкции нашей политической системы.

В детстве я зачитывался фантастическим романом английского писателя Кристофера Приста «Опрокинутый мир». Главный герой этой книги Гельвард Манн живет в городе, который постоянно движется по рельсам с юга на север. Остановить свое движение город не может: из-за особенностей геомагнитной обстановки на планете в случае отставания от постоянно мигрирующей на север точки оптимума поверхность на юге начинает расплющиваться. Но однажды наступает момент, когда продолжить свое движение на север привычным способом город тоже не может: прокладываемые рельсы упираются в океан.

Нынешняя российская политическая модель сейчас оказалась в очень схожем положении: через пять лет она тоже «упрется в океан».

В странах с так называемой » развитой политической системой» транзит власти можно сравнить с прямым как стрела шоссе. А вот в России это извилистая и ухабистая дорога, которая еще неизвестно куда заведет. Фото: Наталия Губернаторова

«Политическая стабильность в стране построена на высоком рейтинге Путина. Это медицинский факт. При потере этого высокого рейтинга ситуация в государстве может запросто пойти вразнос», — сказал мне высокопоставленный российский чиновник. Но что происходит, если из политической системы изымается не высокий рейтинг «гаранта стабильности», а сам гарант стабильности? Как откровенно признал мой собеседник, в этом случае наша политическая конструкция «остается без хребта».

Казалось бы, решение этой проблемы лежит на поверхности. Достаточно пойти по пути многочисленных лидеров стран СНГ и государств третьего мира, продливших свой конституционный «срок годности». Но в силу комплекса самых разных причин этот лежащий на поверхности вариант является категорически неприемлемым — ни для самого Путина, ни для России.

«Мое личное мнение состоит в том, что ничего начальник под себя подстраивать не будет, — продолжил излагать мне свое видение ситуации высокопоставленный кремлевский чиновник. — Ему стоило в 2008 году моргнуть одним глазом, и Конституцию мгновенно подправили бы под него. Если бы Путин хотел снять конституционное ограничение на количество президентских сроков для одного человека, он бы сделал это давно. То, что он этого не сделал, явно указывает на то, что у него нет подобного желания».

Я разделяю подобную оценку — разделяю потому, что она совпадает с тем, как я понимаю «психологический рисунок личности» Владимира Путина.

«Who is Mr. Putin?» — с тех пор как в январе 2000 года на Давосском форуме прозвучал этот вопрос, попытки найти на него ответ привели к рождению целого нового жанра политологии. Одним из самых удачных последних образчиков этого жанра я считаю недавнее заявление известного политолога Евгения Минченко: «У Путина есть некое общее ощущение своей миссии… Грубо говоря, он пришел с миссией сберечь Россию, вот он эту миссию и реализует. В условиях стремительно меняющегося окружения и непредсказуемых внешних трендов он пытается повышать устойчивость системы так, как он это понимает. И, конечно, никакой устойчивой философии «а что это должно быть» у него, по большому счету, нет.

Он пробовал разные варианты. Сначала был вариант «Россия как часть глобального Запада», но потом оказалось, что глобальный Запад не принял этот проект. Затем возник вариант «Россия как региональная держава с амбициями мировой» — то есть то, что президент делает сейчас. Но это не есть целостная концепция, на мой взгляд».

Согласен со всем, кроме одного пункта — об отсутствии у Путина «устойчивой философии». С моей точки зрения, все, что описал выше Евгений Минченко, вполне достойно того, чтобы считаться целостной концепцией. Ради «сбережения и прирастания могущества России» ВВП готов пойти на любые жертвы — включая жертвы личного плана. В 2024 году Путину придется пойти именно на такую жертву.

Во время дебатов в британском парламенте в мае 1940 года бывший глава правительства Дэвид Ллойд-Джордж обратился к тогдашнему обладателю этой должности Невиллу Чемберлену: «Премьер-министр призвал всех нас к жертвам. Торжественно заявляю, что он сам может подать пример в этом отношении — пожертвовать постом, который он сейчас занимает!»

Сравнивать Путина и участника мюнхенского сговора с Гитлером Невилла Чемберлена — занятие глубоко некорректное. Но я все равно настаиваю на своей мысли: слова Дэвида Ллойд-Джорджа очень точно описывают ситуацию, в которой Владимир Путин окажется в 2024 году.

Известный российский писатель и педагог Ирина Лукьянова заявила как-то в интервью: «Одна из главных задач родителя — стать ненужным для своего ребенка. Как это ненужным, спросите вы. Мать и отец нужны ребенку в любом возрасте. Но на самом деле задача любого родителя — вырастить человека, который способен существовать без нас». То же самое относится и к нынешней российской политике.

Путин не может не осознавать: связь его личного рейтинга и политической стабильности в стране является встроенной слабостью нашей политической системы. Путин не может не понимать: рано или поздно эту «пуповину» надо разорвать. Момент окончания президентских полномочий ВВП в 2024 году будет для подобного разрыва идеальным моментом.

Прецедент имени Путина

Когда генерал Джордж Вашингтон был главнокомандующим армией американских повстанцев против власти Лондона, ему предложили сделать Америку монархией и стать ее королем. Вашингтон с гневом отверг это предложение. Когда генерала Вашингтона избрали первым президентом США, ему рекомендовали принять титул «его высочество президент». Вместо этого лидер новорожденного государства сделал выбор в пользу прозаичного «мистер президент». Когда Джордж Вашингтон отслужил на посту президента два срока, политическая элита США ожидала, что он пойдет на третий. Вместо этого Вашингтон добровольно сложил с себя полномочия главы государства и удалился в свое имение.

Человек, который отказался быть королем: в случае с США автором многих наиважнейших политических прецедентов был Джордж Вашингтон ( в центре). В случае с современной Россией такая роль выпадает на долю Путина. Фото: ru.wikipedia.org

Все эти факты из истории нашего «главного противника» имеют самое прямое отношение к нынешним российским политическим реалиям. Любой человек, который хоть сколько-нибудь разбирается в нашей политике, обязательно вам скажет: главная беда России — отсутствие развитых и устойчивых политических институтов.

Но институты могут возникнуть только благодаря традициям, а традиции основываются на прецедентах. В случае с США отцом многих подобных прецедентов был первый президент страны Джордж Вашингтон. В случае с современной Россией такая роль выпадает на долю первого и четвертого президента РФ Владимира Путина.

Нельзя, конечно, забывать, что перед Путиным был Борис Ельцин, добровольно и досрочно отказавшийся от «шапки Мономаха» в декабре 1999 года. Но Ельцин до донышка истратил весь свой физический и политический ресурс задолго до своего формального ухода из власти. Про Путина этого не скажешь.

Если исключить возможность чего-то совсем неожиданного — все мы ведь ходим под богом, — то весной 2024 года 71-летний ВВП по-прежнему будет пребывать в прекрасной физической и политической форме. Передача власти преемнику в точном соответствии с Конституцией таким абсолютно дееспособным президентом создаст по-настоящему громкий и значимый прецедент — прецедент, который будет очень сложно обойти.

Разумеется, сложно не означает невозможно. Но недавняя политическая история нашей страны показывает, что мы способны усваивать и удерживать хорошие прецеденты. С 1917 по 1957 год в нашей политике существовала «норма»: каждый победивший верховный лидер физически расправлялся со своими поверженными соперниками.

Согласно этой «норме» Никита Хрущев имел полное моральное право расстрелять попытавшихся его свергнуть членов «антипартийной группы» Молотова, Маленкова и Кагановича. Но Хрущев всего лишь отправил их в почетную политическую ссылку. Одно решение — но сколько жизней оно спасло! Хрущев создал прецедент, который уже давно воспринимается как новая норма — на этот раз без всяких кавычек. Создав прецедент цивилизованной и конституционной смены власти, Путин окажет стране еще более значимую услугу — мощно продвинет ее вперед.

У кого-то может возникнуть впечатление: я здесь разглагольствую о вещах, которые волнуют лишь узкую группку столичной либеральной интеллигенции. Но это впечатление глубоко ошибочно. «Является ли важным для граждан страны смена власти в точном соответствии с Конституцией?» — поинтересовался я у главы ВЦИОМ Валерия Федорова, ожидая услышать в ответ «нет». Но Валерий Федоров меня не на шутку удивил. Удивитесь и вы: «Смена власти в оговоренные Конституцией сроки является в глазах российского общества очень важной и безусловной ценностью. Все политические шаги, которые можно интерпретировать как циничные попытки манипулирования прописанной в Конституции процедурой, воспринимаются жителями страны очень плохо».

Иными словами, «девушка созрела». Российское общество откровенно боится жизни без гарантирующего стабильность Путина, но признает необходимость сойти через пять лет с привычных рельсов и преодолеть океан.

А теперь давайте понизим уровень пафоса разговора: переведем его от обсуждения того, что гладко смотрится на бумаге — «цивилизованная и конституционная смена власти», — в плоскость практической политики.

«Политическое влияние Путина в России обусловлено не только занимаемой им должностью президента, но и его неформальным авторитетом. Этот авторитет — а также функции основы и гаранта политической стабильности — нельзя автоматически передать по наследству. Обеспечить избрание преемника можно, а вот передать ему весь свой политический потенциал — нет» — эту сформулированную мне видным кремлевским чиновником проблему стоит считать первым серьезным препятствием на пути «гладкой» передачи власти в России.

В период 2008–2011 годов это препятствие оказалось непреодолимым. Если смотреть из настоящего в прошлое, то ход истории часто представляется безальтернативным. Многие в России уже считают аксиомой: отработав два своих первых четырехлетних президентских срока, ВВП передал пост главы государства Медведеву, с тем, чтобы в 2012 году вернуть его обратно и запустить счетчик заново.

Но реальная история медведевского президентства гораздо более драматична. Как еще несколько лет назад сказал мне со смесью изумления, восхищения и чего-то еще один из ближайших сподвижников ВВП: «Начальник был реально готов отдать Медведеву власть!». Продлилась эта готовность, правда, только до момента, когда Путин не пришел к твердому убеждению, что новый президент не тянет и что ему придется вернуться «на галеры».

Однажды Путин уже был готов передать бразды правления Россией преемнику, но увидел неготовность Медведева и резко поменял курс. В 2024 году такой возможности у ВВП уже не будет. Фото: kremlin.ru

На новом витке истории такой свободы рук у Путина уже не будет: обратная дорога в президенты для него будет закрыта. Однако последовать примеру Джорджа Вашингтона и «уехать в поместье» у ВВП тоже не получится. В той завтрашней или, вернее, послезавтрашней политической реальности Путину придется найти деликатный баланс между двумя равнонаправленными задачами. ВВП должен будет еще на некоторое время в той или иной форме остаться в российской политике — остаться, чтобы сгладить потенциальный травматический эффект от пересменки в Кремле, помочь сохранить стабильность и обеспечить преемственность власти. Но при этом Путин не должен помешать «раскрыться» своему преемнику. Смена власти в 2024 году должна на самом деле означать смену власти.

Как именно Путин и его сменщик на посту президента сумеют пройти между Сциллой и Харибдой? Вряд ли Владимир Владимирович скоро поделится с нами своими мыслями на этот счет. Но вот какими своими мыслями я готов поделиться уже прямо сейчас: осуществлять проход через пролив старому и новому президентам, скорее всего, придется в обстановке достаточно штормовой политической и экономической погоды.

Противостояние с Западом к 2024 году не закончится. Америка не откажется от своей стратегии экономического удушения страны, которая, с точки зрения Вашингтона, самым наглым образом пытается переписать итоги «холодной войны». Это, в свою, очередь лишит Кремль возможности отказаться от его нынешнего экономического курса.

В чем состоит главная суть этого курса? Не в акценте на последовательное повышение уровня жизни граждан, как это было в «докрымскую эпоху». Начиная с 2014 года, российская власть делает вынужденную ставку на сохранение имеющихся у казны экономических ресурсов — иначе у Москвы просто нет шансов отбить построенную на принципе «мы возьмем их измором» растянутую во времени атаку Запада.

Такая осознанно жесткая экономическая политика президента — именно президента, правительство в лице Медведева и Силуанова лишь выполняет его волю — не приведет к коллапсу популярности власти. Как метко заметил Валерий Федоров, «люди понимают, что Путин не врет, когда говорит, что кругом враги».

Но повышению популярности власти подобный экономический курс способствовать тоже не будет. К следующим президентским выборам политическая, экономическая, социальная и моральная обстановка в России будет очень непростой. Уходить из президентов Владимиру Путину придется не на фоне всеобщего умиления.

Умиляться будет некому — да и незачем. Транзит власти станет для России испытанием на прочность, из которого она должна выйти, не вступив на путь саморазрушения. Если бы я был мечтателем, я захотел бы увидеть в 2024 году по-настоящему конкурентные президентские выборы с участием — и шансами на победу — достойных представителей оппозиции.

Но я реалист и поэтому считаю: следующим президентом России может стать только выходец из «путинской шинели» — из построенной ВВП политической системы.

Эта система кому-то нравится, а кому-то, напротив, очень не нравится. Но и то, и другое не важно. Важно то, что «строй, который построил Путин» в обозримом будущем неотделим от каркаса, который удерживает страну в едином состоянии.

Фото: Наталия Губернаторова

Крайне критически относящийся к нынешним властям России политолог Аббас Галлямов недавно с горечью заявил: «В первую очередь политическое ослабление режима приведет не к укреплению демократии, а к снижению степени управляемости системой… Возрастет уровень хаоса… На протяжении целого ряда лет Россия будет напоминать африканское «провалившееся государство».

Вместо институтов властвовать будут кланы, перманентно делящие между собой силовой ресурс и финансовые потоки. Не будет никого, кто бы регулировал их поведение. Степень защищенности рядового гражданина от произвола в этой ситуации не возрастет, а ослабеет».

Это кошмарный сценарий того, что может случиться в России в случае неудачного транзита власти в 2024 году, — кошмарный, но, к сожалению, вполне реалистичный.

Как сделать так, чтобы этот реализм остался только в теории и в страшилках экспертов? Высокопоставленный кремлевский чиновник заявил мне недавно: «В стране растет запрос на социальную справедливость и на «настоящесть». Все постановочное отвергается сразу». Я очень рад, что в Кремле это понимают и очень рассчитывают на то, что будущий транзит власти в России будет проведен, основываясь на принципах «настоящести». Любая фальшь, любые попытки схитрить, прибегнуть к помощи трюков вроде парламентской республики не просто не будут восприняты обществом — они подтолкнут Россию обратно в смутные времена.

Как я уже написал в начале этого материала, сейчас тема «проблемы 2024 года» в стране особо не звучит. Но это временно. Чем ближе к нам будет 2024 год, тем больше в обществе будет дискуссий, споров и мучительных размышлений на эту тему.

Разные политические фигуры будут вбрасывать в публичную сферу имена различных «кандидатов в преемники» и предлагать свои рецепты решения проблемы транзита власти. Предлагать будут многие, а решать предстоит одному — ВВП. Я верю, что Владимир Путин поступит правильно. Лидер с настолько ярко выраженным ощущением своей исторической миссии не может подвести свою страну. Ждем момента, когда он это докажет, — 2024 года.

Удалось ли Владимиру Путину создать страну по своему лекалу? Осознает ли он реальные интересы России? Почему Запад не нашел антидот политике Кремля? Как и чем может закончиться эпоха Владимира Путина?

Американский политолог и глава отдела российских исследований вашингтонского института American Enterpris Леон Арон рассуждает о 20-летней эпохе Владимира Путина и неспособности США и их западных союзников найти эффективную стратегию взаимодействия с Россией. Леон Арон также является членом совета директоров Агентства США по глобальным медиа – попечителя зарубежного вещания США, в том числе Радио Свободная Европа / Радио Свобода.

Для западного наблюдателя, не занимающегося Россией, эпоху Путина, скорее всего, олицетворяет российское вторжение в Грузию, аннексия Крыма, поддержка сепаратистов на востоке Украины, вмешательство в гражданскую войну в Сирии на стороне правительства Асада, так называемая гибридная война против США и европейских стран, попытка конкуренции с США в ядерной и ракетной областях. Все это было полной неожиданностью для Запада. Лишь несколько лет назад бывший президент США Барак Обама отмахивался от Кремля как от незначительного регионального игрока. Сегодня масштаб феномена путинской России стал очевиднее. Как говорит американский эксперт Леон Арон, иллюзорные представления Владимира Путина о России как о наследнице Советского Союза создают реальность, чреватую серьезной опасностью для созданной им системы, для России и для мира.

Радио Свобода: Господин Арон, какие мысли вызывает эта дата: двадцать лет Владимира Путина у власти?

Арон Леон: Что вспоминается, когда мы говорим об августе 1999 года, – война в Чечне и «мочить в сортире». В принципе, так все и осталось в том смысле, что война, или положение военного времени, или Россия как осажденная крепость стала одним из главных, если не главным легитимизирующим фактором правления Путина. «Мочить в сортире» тоже очень интересно. Потому что он начал говорить языком, который не только был политически некорректен, но он был вульгарен. Что интересно в этом языке – это то, что он как настроенный камертон, он уловил целый ряд вещей, причем не только лингвистических, но каких-то глубинных. Он позиционирует себя в последнее время, главным образом после 2012 года, как русский патриот. Но на самом деле, как мне кажется, гораздо важнее то, что он советский патриот. Вот этот советский патриотизм, который демократы 90-х и 80-х годов не считали за реальность, он не только почувствовал, что он вполне реален, но и почувствовал, что он может служить хребтом его легитимности. Отсюда ностальгия по сверхдержаве, которую отняли, украли обманом, уничтожили, она, как выяснилось, представляет собой колоссальную политическую силу. Потому что миллионы, может быть даже не зная об этом, это переживали, а Путин это все оседлал в политическом смысле.

Радио Свобода: То есть талант Владимира Путина не в том, что его пропаганда обработала россиян соответствующим образом, а в том, что он предложил им то, чего они глубоко в душе желали?

Одна из последних речей Ельцина была о том, что мощное современное государство – это не там, где горы оружия, а там, где граждане свободны, счастливы и здоровы.

Арон Леон: Не очень удачная у меня сейчас будет метафора – это как нефтяной фонтан. Он как геолог интуитивно это все почувствовал. Это не шутка, конечно, наоборот, это очень тревожно, если эту тему развивать. Потому что целый ряд моментов сюда вписывается, например, что престиж государства – в страхе, который оно внушает остальным. Престиж страны – в территории и в военной мощи. Я помню, что одна из последних речей Ельцина была о том, что мощное государство, современное государство, цивилизованное государство – это не там, где горы оружия, а там, где граждане свободны, счастливы и здоровы. Хотя такая риторика сохранялась, даже в какой-то степени сохраняется, но все прекрасно понимают, что слава государства именно в защите его от врагов и в восстановлении этой сверхдержавности, которую несправедливо отобрали предатели изнутри и заговорщики извне. В этом контексте самое главное, конечно же, это опять поделить земной шар, поделить влияние с Соединенными Штатами.

Радио Свобода: Следует ли из этого, что Путин, по-вашему, не понимает, что такая политика противоречит подлинным интересам России, конфронтация с миром ослабляет ее? Чем он движим? Многие аналитики сходятся в том, что сейчас его главная цель – удержать власть.

Арон Леон: Возвращаясь к советскому патриотизму – очень серьезный фактор. Это страна, которая взяла этого подростка, как говорят, из питерской подворотни и вознесла его почти в касту владетелей страны, где, может быть, чуть-чуть пониже касты партийной номенклатуры, но в общем-то хозяева страны, и эту страну у него отобрали, вырвали как стул, как ковер из-под ног. Мне кажется, что с самого начала это прослеживается в речах, я не буду цитатами вас сейчас утруждать, в какой-то степени это воздействие. Движут им, мне кажется, два момента. Первое: то, что было утеряно Советским Союзом, нужно вернуть российскому государству, а именно контроль: над экономикой, конечно, как Владимир Ильич говорил, командные высоты. Контроль опять возвратить над политикой, системой судов, естественно, над массмедиа. В первые 10 лет возвращались активы внутриполитические, экономические, а потом дошла очередь до активов геостратегических, самых главных. Тут можно спросить, почему заняло 10 лет? В целом, понятно почему: изменение внешней политики государства – это всегда последнее, что совершает успешный новый лидер. Мы и в Китае это видим, мы это видим в Турции сейчас, изменение внешнеполитических векторов. Мне кажется, тут очень важно, что произошло на стыке второго и третьего президентства, то есть переход от Медведева к Путину. Мне кажется, самым важным были эти два года, 2012–2013-й, когда и по экономическим соображениям, и по протестам на Болотной стало понятно, что экономический прогресс и рост доходов, которые сделали Путина героем в первые два президентства, он работать не будет. На этом стыке, как мне кажется, произошел очень серьезный поворот, который потом привел и к Крыму, и к Новороссии, и к Сирии, к постоянной конфронтации с западными державами.

Радио Свобода: В недавнем интервью Андрей Илларионов, экономический советник Путина в первое пятилетие его президентства, отдал Владимиру Путину должное за создание условий для резкого экономического скачка страны в первое путинское десятилетие. Образно говоря, плохое началось позже. А вы готовы отдать Владимиру Путину должное за какие-либо достижения его президентства?

Очередь за продуктами в России в августе 1998 года.

Арон Леон: Тут можно сказать так: вот этот постоянный барабанный бой о 90-х, конечно, это полная чушь, об ужасных 90-х. Конечно, были ужасы, но не забывайте, что Путину на блюдечке с голубой каемочкой преподнесли совершенно другую Россию. Все удары на себя принял Ельцин и его команда. Там, конечно, все было – и коррупция, и залоговые аукционы. Но суть-то в чем: Ельцин принял Россию, извините меня, когда на балконах в Москве картошку выращивали. Не у меня только есть эти фотографии в книге, но и в других местах, где стоят люди совершенно перед пустыми полками. И что же получил Путин? Путин получил экономику, которая перешла из автаркической модели 30-х годов к более или менее современной системе. Появился рубль, который покупал и де-факто стал конвертируемым, появился более-менее настоящий Центробанк, появилась биржа, появились права собственности, появились бизнесы, которые начали создавать рабочие места. Кстати, известно совершенно точно, что экономический рост начался в 1998 году, в 1998–99-м был кризис, но каждый экономист вам скажет, что, когда начался рост после кризиса, конечно, помогла нефть. Не забывайте, что Путин принял Россию, когда нефть была 18 долларов за баррель, а в конце его второго срока она выросла до 140 долларов за баррель. Но помогло и то, что ему дали совершенно другую экономику. Когда говорят о первых двух сроках, я могу сказать, что, да, первые два срока Путина были очень благоприятны для России даже не столько из-за того, что он был у власти, а главным образом из-за того, что совершенно пошел, как говорил в свое время Михаил Сергеевич Горбачев, процесс, экономика нормализовалась более-менее. А дальше начинаются интересные вещи, потому что там-то уже после первых двух сроков, вспоминая Илларионова, после первых 10 лет, действительно программа изменилась.

Радио Свобода: Известно, что многие авторитарные лидеры спотыкаются или даже теряют власть, когда их представления о собственной мощи сталкиваются с реальностью. Как вы считаете, исходя из того, что нам известно о Владимире Путине, есть у него адекватное представление о том, что действительно происходит вокруг России, что он, как ее руководитель, может себе позволить?

Авторитарные лидеры к 20 годам правления практически не различают между своими собственными убеждениями и благом государства.

Арон Леон: Это коренной вопрос. Я боюсь, кстати надеюсь, что я не прав, вспоминается Людовик XIV, «государство – это я», после 20 лет, в моей предыдущей книге «Дороги к храму», я там изучал архивы, читал о Ленине, о Сталине, о других лидерах, практически всегда и везде полностью отождествляются мои собственные интересы и мои собственные задачи и миссии с задачами и миссиями государства. То есть если я решил, как я должен жить и к чему я должен стремиться, так же должна жить моя страна и к этому же она должна стремиться. Если мне приведут какие-то исключения после 20 лет, я не знаю, Кастро или Хошимина, Мао Цзэдуна, не говоря уже о Сталине, пожалуйста, я готов эту теорию изменить. Но пока абсолютно видно, что успешные, конечно, не те, кого свергают после пяти лет, а успешные, удачливые авторитарные лидеры к 20 годам правления практически не делают различия между собственными убеждениями и благом государства. Здесь, конечно, самая большая опасность. Потому что эти взгляды достаточно поверхностные о Путине, что там только деньги, только погоня за деньгами, только за властью и как бы удержаться – да, конечно, это есть. Мне кажется, его ведет задача восстановления России как наследницы советской сверхдержавы, которая не только поднялась с колен, но с которой будет считаться весь мир и которую будет бояться весь мир. Прежде всего с ней будут считаться Соединенные Штаты.

Фотогалерея

Владимир Путин. Лицо власти

Радио Свобода: Как мне кажется, с точки зрения американского человека, эта теория звучит абсурдно. Конечно, можно опасаться страны с гигантским ядерным арсеналом и непредсказуемым лидером, с другой стороны, мы видим ответ: разработка Америкой новых видов вооружений, рост оборонных расходов?

Арон Леон: У меня был профессор в Колумбийском университете, когда я был в аспирантуре, замечательный, ведущий, самый знаменитый социолог американский Роберт Мертон. У него в одной из книг есть такая замечательная фраза: когда люди думают о чем-то как о реальности, это то, о чем они думают, становится реальным в последствиях. Вы говорите: да, нам кажется абсурдно. Я не совсем это понимаю. Да, нам кажется, а ему кажется не так. Там есть целый ряд моментов. Почему абсурдно? Взял Украину и Крым – взлетела популярность. Выполнил в какой-то степени один из моментов своей программы о восстановлении сферы влияния и контроля над сопредельными государствами, может не территориально сугубо, – но понятно, что другие будут думать дважды прежде, чем поворачиваться к Западу. Информация, которую ему дают, безусловно, я в этом уверен отчасти из истории моих исследований по предыдущим книгам, ему дают только ту информацию, которая, его помощники знают, заранее ему подходит, другой информации ему никто давать не будет. Посмотрите, когда он говорит об оскопленной Европе, когда он говорит, что Европа подхрюкивает Соединенным Штатам. Кстати, таких вульгарностей никто, публично во всяком случае, себе не позволял: советские лидеры, включая Сталина, никогда так не говорили, даже Хрущев так не говорил. Вот эти все моменты – Гейропа, оскопленная, в Соединенных Штатах полный развал, непонятно что происходит. Посмотрите, что он говорит, и посмотрите, что вещают российские средства массовой информации. Конечно, нам и нашим друзьям в Москве все это кажется абсурдным. Но я не совсем уверен, что это абсурд. С его точки зрения, это программа восстановления величия России, естественно, войны атомной никто не хочет, но если нужно что-то где-то применить, то можно, потому что Запад – он такой, оскопленный.

Радио Свобода: Как вы считаете, на фоне этого последнего инцидента со взрывом непонятного ядерного устройства на Севере, есть ли опасность, что в руках президента Путина такое оружие, над которым они явно работают, может представлять большую опасность, чем оно, скажем, представляло в руках советского руководства, где все-таки было политбюро, коллективное руководство, как мы знаем?

Компьютерное изображение гиперзвуковой российской ракеты, создаваемой Россией.

Арон Леон: Однозначно. Потому что у советского руководства, кроме этих вещей, кроме «броня крепка и танки наши быстры», у них же был целый ряд вещей других, на которых основывалась легитимность. Была идеология, над которой смеялись, но в общем-то, как выяснилось, достаточно живучая. Была какая-то экономическая система, которая, извините меня, худо-бедно все-таки функционировала, и работали социальные лифты. Если посмотреть на опросы нынешние, то людям не хватает именно веры в систему. Она, может быть, была мелкая, поверхностная, примитивная, но все-таки была какая-то вера в систему. А сейчас эта вера в систему, опять-таки посмотрите на опросы, она практически исчезла. А что осталось? Остался Путин, защитник России от нападок. Не забывайте, в прошлом году начальник Генерального штаба Валерий Герасимов сказал: у нас конфронтация глобальная с Соединенными Штатами. Не боевая, не кинетическая, но по всем другим линиям, политическая, кибернетическая, геополитическая, идеологическая и так далее. Вот это хребет. Он говорит о ядерном оружии публично в разы больше, чем какой-либо другой лидер советский, не говоря уже о Ельцине и Горбачеве. А детали – это вообще уже беспрецедентно, эти все картинки, все видео. В чем тут суть? Он заявляет: мы будем делать все, что мы хотим, а полезете – получите вот такое. Честно говоря, согласен полностью, что это гораздо более опасно, чем Советский Союз. Кстати, не забывайте еще один психологический момент, это мы знаем из мемуаров: советские лидеры практически все, включая Черненко и Андропова, все прошли через войны. Если вы помните эту мантру – лишь бы не было войны. Можно смеяться над этим, но это совершенно так. Мы знаем из мемуаров и воспоминаний, что, когда Леониду Ильичу Брежневу просто на оперативной репетиции давали нажимать на кнопку этого чемоданчика на случай войны атомной, он три раза переспрашивал: а ты уверен, что не сработает, ты уверен, что здесь ничего нет? Лишь бы не было войны. А посмотрите на риторику Путина, он же совершенно явно сказал: зачем мне такой мир, если там нет России? Мы пойдем в рай, а они… Все как бы шутки, но мороз по коже продирает.

Радио Свобода: Немало и российских оппозиционеров, и западных аналитиков возлагают, по крайней мере, часть ответственности за это чувство вседозволенности, которое испытывают в Кремле, на западные столицы. Администрация Обамы, как мы помним, через несколько месяцев после вторжения России в Грузию начала перезагрузку с Москвой, западные гаранты целостности Украины не пресекли аннексию Россией Крыма. Как вы думаете, можно в данной ситуации говорить об ошибках Соединенных Штатов и их западных союзников в оценке Путина, о том, что их российская стратегия была ошибочной? Веди они себя по-другому, ситуация бы сейчас была иная?

Арон Леон: Их трудно назвать ошибками, потому что они даже не ошибки, а они суть Запада. Демократии не хотят, не могут, не любят воевать. Конечно, была Холодная война, была НАТО, было противостояние, да, но для этого, извините, во-первых, должна была быть война, во-вторых, должен быть захват совершенно явный с колоссальными жертвами и кровью Восточной и Центральной Европы Советским Союзом, тогда получилось, что все испугались, и получилась Холодная война, противостояние. Посмотрите, что происходит сейчас. Кстати, важно к вопросу, почему Путин не считает абсурдным восстановление российской сверхдержавы как наследницы советской. Многие мои коллеги начинают считать: посмотрите, российская экономика в 16 раз меньше, чем американская, сравните с экономикой общей Европейского союза. Это совершенно тут ни при чем. А что, у Советского Союза была какая-то колоссальная экономика? Вопрос в направленности, в векторе, в устремлении одного лидера, практически сейчас все сводится к одному лидеру. Впервые после Второй мировой войны был захват территории огромного государства другим огромным государством в Европе. И что? Да, вот санкции. Кстати, говорят о том, что, если действительно что-то произойдет, что-то замирится в Восточной Украине, уйдут войска российские и так далее, во что я, кстати, не верю абсолютно, можно двигаться дальше. Вы, наверное, видели, наш друг и коллега Майкл Макфол написал в Twitter’е, что если так, то мы будем говорить о возвращении России в «Восьмерку». Я ему сразу написал: «Майкл, а Крым?» Всё, Крым простили.

Радио Свобода: Кстати, только что президент Трамп не в первый раз объявил, что России место в «Большой восьмерке», дескать, многие вопросы, которые там обсуждаются, касаются ее.

У Запада память короткая, западные демократии не любят воевать, не любят в холодном, не говоря уже о горячем виде.

Арон Леон: Если говорить в терминах нашего детства, буржуазно-демократические государства не любят каких-то противостояний, каких-то войн, давайте мириться, давайте договариваться. Вполне понятно, что это. Извините меня, красная линия в Сирии, сказали, что будет красная линия. Обама отошел от красной линии. А красная линия заключалась в том, что после химических атак будем бомбить союзника России Башара Асада в Сирии. И что? Отошли. Теперь опять в ПАСЕ Россия есть. А ведь Путин историю знает очень хорошо. Вы посмотрите: а детант никсоновский через пять лет после подавления Пражской весны, а хрущевский визит в Америку через три года после кровавого подавления венгерской революции 1956 года. Тут можно огромное количество примеров привести. У Запада память короткая, западные демократии не любят воевать, не любят в холодном, не говоря уже о горячем виде. Нужно договариваться. Вы говорите об ошибках – это не ошибки. Я не хочу проводить никаких параллелей между какими-то конкретными персоналиями, но на пути ко Второй мировой войне, если вы посмотрите, и мюнхенские соглашения, потом захват Судет, в чем все это заключалось? Это заключалось в том, что Англия и Франция считали, что что-то нужно отдать, где-то нужно проявить гибкость, и на этом Германия остановится. Это были ошибки? Да, это хуже, чем ошибки, потому что это суть западных демократий.

Радио Свобода: Между прочим, в книге мемуаров Керенского есть его статьи разного времени. Так вот в 1938 году Керенский поддерживал заключение Мюнхенского соглашения, считая, что оно принесет мир.

Арон Леон: Это очень интересно действительно. Потому что, уж казалось бы, лидер демократический, который лицом к лицу столкнулся с идеологическим тоталитаризмом, может быть в самой ранней стадии, тоже верил в то, что гитлеровская Германия нормальное государство, чуть-чуть, может быть, обидели, нужно проявить гибкость.

Радио Свобода: А в мемуарах близкого Гитлеру Альберта Шпеера говорится о том, что если бы Запад, Франция воспротивились ремилитаризации Рейнской области, ввели бы туда свои войска, то не было бы гитлеровской экспансии, Гитлер бы отступил. Говоря о Владимире Путине, публицист Дэвид Саттер считает, что Запад не должен был придавать ему легитимности, когда ему было довольно хорошо известно, что кандидат в российские президенты был фигурантом дела о коррупции в Санкт-Петербурге.

Инаугурация Владимира Путина в качестве президента России, 2000 год.

Арон Леон: Я не совсем понимаю, что Запад мог сделать. Когда я говорил о 90-х годах, я говорил только об одном аспекте. Вполне понятно, что замараны там были очень многие. Это первый момент. Запад, видимо, считал: ну да, конечно, есть какие-то грешки. А второе: назначил Ельцин, процедура прошла. Мы не будем вдаваться, кто организовал эти взрывы и как это произошло, но после вторжения Басаева в Дагестан «будем мочить в сортире» – такой энергичный Путин на смену пришел полуразвалившемуся Ельцину. Мне кажется, что и выборы 2000 года, даже если бы они были абсолютно справедливыми, транспарентными и честными, мне кажется, там все равно выиграл бы Путин.

Радио Свобода: Из того, что вы сказали, следует ли, что у Путина есть карт-бланш, он может перейти красную линию ту самую?

Арон Леон: Это вопрос, который мне не дает спать. Вообще, честно говоря, та траектория, которую я вам описал, в которой сливается и его историческая миссия, и понятие о собственном величии и величии его страны, с одной стороны, а с другой стороны – внутриполитические императивы, то есть императивы, как осуществить легитимность системы, когда экономика абсолютно не будет расти, будет колебаться между одним процентом и двумя, когда опросы показывают, что люди буквально ненавидят государство, его чиновников, его представителей сверху донизу, кроме Путина, – как в такой ситуации, когда слились эти два момента, выжить? Мне кажется, эта траектория очень опасная. Потому что он оседлал этого тигра, достаточно успешно этот тигр вывез, помните, в конце 2013 года, когда колебалась его популярность. Кстати, не забывайте, что его популярность синонимична с легитимностью режима, там у режима больше ничего нет сейчас абсолютно, кроме Путина. 2013 год, когда легитимность самая низкая за предыдущие 13 лет, случились Крым и Украина, потом пошла Сирия. Когда две эти вещи сливаются, то эта траектория может привести к очень опасным последствиям. Потому что, как с этого тигра слезть – непонятно. Тигру ведь нужно мяса давать все больше и больше, посвежее и покровавей.

Радио Свобода: В таком случае возьметесь предсказать, как может закончиться эпоха Путина, или это безответный вопрос?

Путинская эра закончится смертью Владимира Путина от возраста, скорее всего.

Арон Леон: Путинская эра закончится смертью Владимира Путина от возраста, скорее всего. Но может быть и так, не забывайте, это же тоже российская история, перегибы такой траектории приводили к очень серьезным внутриполитическим поражениям. Скажем, Крымская война Николая I привела практически к смене режима в стране после поражения. Поражение в русско-японской войне привело к первой русской революции. Понятно, что колоссальные неуспехи в Первой мировой войне к 1917 году привели мы знаем к чему. Афганистан отчасти был, безусловно, ответственен за перестройку и гласность. Безусловно, риск есть здесь. Но опять из того, что я вижу, мне кажется, что Путин будет продолжать действовать именно так, как он сейчас действует. Потому что среди прочих вещей, о которых я говорил, он верит в собственную удачу, и у него для этого вполне есть очень серьезные резоны, он действительно был удачлив, он выходил победителем из кризисов практически всех. То, что я вам говорил о его восприятии его противников, мне кажется, тут он может очень серьезно ошибиться, и последствия могут быть очень трагическими.

Радио Свобода: То есть вы предполагаете, что, скорее, рискованная внешнеполитическая акция, а не недовольство внутри страны может приблизить развязку, которой пока не видно?

Арон Леон: Да, недовольство зреет. Но мне кажется, что эти протесты могут привести только к двум моментам – усилению террора, усилению репрессий и палочка-выручалочка – победы на внешнеполитическом поле: мы осажденная крепость, я – президент военного времени, о каких тут можно говорить протестах, мы должны сплотиться и отразить врага.

Материал Юрия Жигалкина, корреспондента Русской редакции Азаттыка –​ Радио Свобода.

Записи созданы 8132

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх