Лефортово изолятор

«Команда 29» — это совместный проект адвокатов, юристов и журналистов, которые защищают 29-ю статью Конституции России и права, которые она гарантирует: право на информацию, доступ к ней и ее распространение. Участники команды ведут реальные судебные дела и подробно их освещают.

Новый спецпроект «Команды 29» — «История госизмены, шпионажа и государственной тайны в современной России» — рассказывает, как возбуждают уголовные дела о государственной измене, почему обвиняемых по таким делам очень трудно защищать, кто становится этими обвиняемыми и как работают спецслужбы. Юристы команды подготовили аналитический доклад с судебной статистикой и разбором основных тенденций, а обвиняемые, их родственники и защитники поделились своими историями.

Правозащитник и журналист Зоя СветоваФото: из личного архива

Многие из этих историй первой услышала Зоя Светова — правозащитница и журналист. Ученые Валентин Данилов и Игорь Сутягин, радиоинженер Геннадий Кравцов, дипломат Валентин Моисеев, директор украинского оборонного завода Юрий Солошенко, многодетная мать Светлана Давыдова — все они становились героями публикаций Световой, а о деле Сутягина она даже написала книгу. «Очень страшно, что эти дела секретные. Мы знаем только обрывки какие-то, клочки», — так объясняет Светова свой интерес к судьбам обвиняемых в госизмене.

Около восьми лет Зоя Светова посещала обвиняемых и осужденных в московских изоляторах, в том числе в изоляторе «Лефортово», в качестве члена ОНК — Общественной наблюдательной комиссии. «Лефортово» — это место, где находятся арестованные по тем делам, где оперативное сопровождение или следствие ведет ФСБ. Даже адвокатам сложно пробиться к таким обвиняемым, а родственники могут неделями не получать свиданий и не знать, где их близкий.

«Я старалась понемногу из арестантов вытаскивать какую-то информацию, чтоб дальше что-то узнавать. Потому что иначе обо всех этих шпионских делах мы что-то узнаем, только когда уже вынесен приговор», — говорит Зоя Светова. Для своего проекта «Команда 29» взяла у Световой подробное интервью.

Мы публикуем отрывок из этой беседы, в котором Зоя Светова рассказывает, что читают начальники СИЗО, зачем арестованных за шпионаж переодевают в тюремные робы и подсылают к ним «наседок» и как громкое дело домохозяйки Светланы Давыдовой помогло освободиться из «Лефортово» простому крымскому парню Сергею Минакову.

Записки диссидентки

— Чем отличается «Лефортово» от других изоляторов, где вам приходилось бывать?

— Это тюрьма повышенной изоляции. В других СИЗО, конечно, есть мобильные телефоны. В другие СИЗО приходят адвокаты. Вы можете по мобильнику позвонить, вы понимаете, что к вам придет адвокат сегодня или завтра, или послезавтра. А здесь к вам неделю как минимум никто не придет. Или у вас будет адвокат по назначению.

Но самое удивительное, что из той же Лефортовской тюрьмы я получала письма от Геннадия Кравцова: я ему задавала вопросы, это было как интервью, и письма проходили цензуру. Но это было уже после осуждения.

— Вы писали ему прямо в изолятор и задавали вопросы?

— Да. Перед этим я и Кравцова, и других посещала в СИЗО как член ОНК Москвы. Естественно, когда мы посещаем заключенных, нас всегда сопровождают сотрудники тюрьмы. В «Лефортово» с нами всегда ходил заместитель начальника СИЗО, бывший следователь КГБ Виктор Шкарин, который вел дело ученого Вила Мирзаянова.

Следственный изолятор №2 «Лефортово». Вышка наблюдения и колючая проволока на стенах и заборе СИЗОФото: Антон Белицкий/Коммерсантъ

Такой вальяжный, симпатичный полковник, лет 60, мы с ним очень мило беседовали. Он знал, что моя мама сидела в «Лефортово» в 1982 году, говорил, что читал записки моей мамы (мать Световой, диссидентка Зоя Крахмальникова была арестована за распространение самиздата и написание статей на религиозную тематику; после освобождения опубликовала свои воспоминания из «Лефортово» — Прим. ТД). Я стала воображать, что он тогда был молодым сотрудником, работал в «Лефортово» и так полюбил мою маму — мама была очень красивая, — что навсегда ее запомнил.

Мне было совершенно неизвестно, кто такой Шкарин, и я стала гуглить. И тогда мне попалась книга Мирзаянова, которого обвиняли в разглашении гостайны за рассказ о химическом оружии. В книге он пишет: «Следователь КГБ Виктор Шкарин». Я написала Мирзаянову: «Шкарин Виктор Антонович — это ваш следователь?» — «Да, это мой следователь». Описываю его внешность, и он подтверждает: «Да, это он». В следующий раз, когда мы приходим в «Лефортово», я говорю Шкарину: «Виктор Антонович, я тут узнала, что вы были следователем у Мирзаянова». Он краснеет, бледнеет — но не отрицает этого! Он, конечно, скрывал, не хотел говорить, что был следователем КГБ.

Геннадий Кравцов в МосгорсудеФото: Сергей Савостьянов/ТАСС

В «Лефортово» этот Шкарин с нами везде ходил. Вот мы заходим к этим заключенным: шпионам, госизменникам — и по закону об общественном контроле мы, как тюремные посетители, не имеем права говорить об уголовном деле. Но конечно же, мы старались что-то узнать. Юрий Солошенко, когда мы пришли к нему, пытался рассказать, что не виноват, что всю жизнь служил Советскому Союзу, родине, и хотя он в последние годы уже на Украине жил, он очень жалеет, что у нас такие плохие отношения. Кравцов мне быстренько сказал фамилию своего адвоката — так я нашла его жену, смогла с ней пообщаться и узнать суть его дела.

«Ты остаешься совершенно голым»

— Что они вам рассказывали о методах работы ФСБ?

— Юрий Солошенко — пожилой человек. Конечно же, его запугивали очень сильно. Валерий Селянин, которого обвиняют в продаже ламп двойного назначения иранцам, говорил, что его тоже пугали. Мне кажется, на таких людей достаточно оказать психологическое давление. Тем более если человек не молодой, если за ним семья — конечно, люди ломаются.

Моя мама, которая оказалась в «Лефортово» за то, что издавала книги религиозного содержания, рассказывала, что ее тоже не били. Но когда тебе говорят, что, если ты не признаешь вину, то получишь большой срок, угрожают посадить твоих детей, — этого достаточно.

Само «Лефортово» — очень страшная тюрьма. Переход с воли в «Лефортово» очень страшный. В изоляции, в этом карантине… С человека снимают одежду, дают ему какие-то лохмотья, робу тюремную.

— Сейчас это там происходит? Арестованных переодевают в робы?

— Да, именно так. Когда мы только начали работать в ОНК, мы даже не поняли, что происходит что-то не то, думали, так и надо: нам объяснили, что вещи отдают на «прожарку». То есть дезинфицируют одежду, чтобы не было никакой инфекции, никаких болезней. Но в других изоляторах этого нет, только в «Лефортово»! Даже трусы и лифчики другие выдают. Психологически это очень тяжело, это унижает. Ты остаешься совершенно голым. А ты еще даже не осужден!

И вот, ты сидишь в одиночке, в карантине, в не своей одежде — и нет никакой связи. Адвокат не приходит, неделю, две может не приходить, потому что там идет согласование со следователем, и пока его к тебе пустят… Это очень страшно.

Следственный изолятор «Лефортово»Фото: Петр Васильев/PhotoXPress.ru

— Вы встречали в «Лефортово» «наседок»? («Наседкой» на тюремном жаргоне называют человека, который является агентом следователя или оперативника и специально посажен в камеру к обвиняемому, чтобы собрать сведения или добиться определенных показаний — Прим. ТД)

— Еще моя мама рассказывала, как она сидела с «наседкой» — обвиняемой по делу о хищениях в Елисеевском магазине. Она мою маму пугала: «Вы не выдержите в колонии, вам надо признать свою вину, вы в колонии умрете». Эти все методы стары как мир и продолжают использоваться.

Со Светланой Давыдовой сидела «наседка». Какая-то мошенница. Она там растеряла свое здоровье. Отбывала срок в изоляторе вместо колонии и все время, бедная, болела. Я тюремщикам говорила: «Пожалейте вы эту женщину! Чего вы ее не лечите? Она на вас работает вообще-то». Они делали вид, что ничего не понимают, но в конце концов в последний раз мы ее видели в тюремной больнице, она лежала там еле живая. И вот она должна была пугать этих женщин, следить за ними и рассказывать оперативникам потом все: что эти обвиняемые говорят, как они себя ведут.

Морячок из Феодосии

— Но Светлану Давыдову она не запугала?

Светлана Давыдова на выходе из СИЗО «Лефортово»Фото: Филипп Киреев/РИА Новости

— Светлана Давыдова вообще была самая смелая, она не боялась и сама себя спасла. Ее разлучили с грудным ребенком, и молоко у нее пропало, происходили страшные вещи. А после того, как ее освободили, нам удалось вытащить еще одного человека, который сидел там одновременно с Давыдовой. Для меня то, что с ним случилось — это верх липового дела.

Пришли мы в камеру, а там сидит такой парень, моряк. Зовут его Сергей Минаков. Ощущение, что он свалился с дерева, с Луны или я не знаю откуда. Сигарет у него нет, а все родственники — в Крыму.

Его обвинили в шпионаже: якобы в 2008 году он с гражданского корабля в Черном море пересылал СБУ Украины смски о расположении российских военных кораблей. Он говорил, что ничего этого не посылал. Он вообще был такой явно случайно схваченный человек. Голосовал даже за аннексию Крыма — и тут его обвиняют в работе на украинские спецслужбы. Сам он считал, что его заказала бывшая теща: он разошелся с женой, и теща хотела получить его квартиру.

— Теща и квартира находятся в Крыму?

— Да, в Феодосии. Удивительная история, я ее до конца не поняла и очень бы хотела узнать, как там было на самом деле. Когда мы поняли, что Светлану Давыдову освобождают, а дело Минакова ведет тот же самый следователь Михаил Свинолуп, я через знакомых журналистов нашла телефон жены Минакова. Пишу ей в Крым: давайте я найду вам хорошего адвоката, заключите с ним договор, он спасет вашего Минакова. Они заключили по электронной почте договор с Иваном Павловым и написали Элле Памфиловой, она тогда была Уполномоченным по правам человека.

И вот, Павлов собирается вступить в дело, его все не пускают в СИЗО, а я по другому какому-то поводу звоню тому самому заместителю начальника изолятора Шкарину. Он мне говорит: «А вы знаете, что вашего морячка отпустили на свободу?»

Я думала, он обманывает меня. Звоню родственникам Минакова: «Да, действительно, он позвонил, его отпускают. Но мы не можем его переправить обратно в Феодосию, потому что у него нет денег», — мол, помогите. Звоню ему, а он говорит: «Я нахожусь в туалете Белорусского вокзала». Приезжаю туда — действительно, он на Белорусском вокзале, мы сидим, пьем кофе в каком-то кафе. Я говорю: «Покажите мне вашу справку об освобождении». И там просто говорится, что он свободен, — а по какой причине, закрыто ли дело — ничего нет. «Сказали, что дело закрыто и я свободен».

— То есть о самом деле ничего не сказано?

— Пояснений никаких. Что это было? Почему он эти два месяца сидел? Нет фразы «по реабилитирующим основаниям». Когда я Ивану Павлову рассказала об этой справке, он спрашивал: может, Минаков признал свою вину, и его из-за этого освободили? Но нет, никакой вины он не признал.

У входа в следственный изолятор «Лефортово»Фото: Sergei Karpukhin/Reuters/PixStream

Пока мы с Минаковым разговаривали, его сын дозвонился до какого-то друга в Москве. Я вызвала такси, отвезла его к этому другу на Пятницкое шоссе, и потом он благополучно улетел в Феодосию. Теперь мне звонит, поздравляет с Новым годом и с 8 марта.

Он не понимал ничего: «У вас что тут, 37-й год? Что происходит? Почему меня схватили с моего корабля и потащили куда-то?» Он рано утром шел на работу, его схватили и привезли сюда, в «Лефортово». Он не совершал ничего из того, в чем его обвиняли.

Наверное, когда поняли, что опять будет адвокат Павлов и новое, совершенно фейковое дело, когда вообще ничего не понятно и нет никакого «мяса» в этом деле, еще хуже, чем у Давыдовой, — они решили просто его выпустить, замять, словно ничего и не было. И это, конечно, анекдотично, но эта история очень счастливая. А остальные — со страшным концом.

Настоящие шпионы

— Вы рассказываете о явно сфабрикованных или явно сомнительных делах, а с настоящими шпионами вам приходилось встречаться?

— Был такой бывший милиционер из Московской области Евгений Чистов. Его мы тоже встретили в «Лефортово», он был обвинен в том, что передавал ЦРУ за деньги какие-то секреты. Он это признает. Чистову вменялось, что он выдал какие-то данные своих сотрудников. Мне, конечно, показалось это очень странным: что интересного может быть для ЦРУ в сведениях про сотрудников полиции Подмосковья? Но может, мы просто чего-то не понимаем.

Был и еще один человек, который говорил, что он настоящий шпион, но я, естественно, подробностей не знаю. Его зовут Леван Чарквиани. Это было дело, связанное с военно-морским флотом. Ему дали довольно много лет, 10 или 12, но его не отправили в колонию — он сидел в «Лефортово». Он все время говорил: да, я работал на ЦРУ, но я жду, что меня поменяют. В конце концов его освободили. Очень странно, что на президентском сайте нет никакой информации о его помиловании. Но он на свободе.

Еще один человек, возможно, был настоящим шпионом, но он говорил о себе мало: только то, что у него 275-я статья и он сотрудник Минобороны, разведывательного управления.

— А с сотрудниками ФСБ, оперативниками по таким делам удавалось пообщаться? С теми, кто заводит и расследует эти дела?

— Мы с ними говорили, только когда мы приходили в тюрьму, и они требовали, чтобы мы подписали бумагу о неразглашении сведений. А так, чтобы поговорить, как и почему они эти дела ведут, — нет. Думаю, они ничего бы мне не сказали, что я не могу сама за них придумать: говорили бы, что все законно и обоснованно, что эксперты эти сведения изучили и поняли, что они секретные. Вполне возможно, они сами в это верят. А может быть и нет… Ведь тогда бы не отпустили Минакова.

Кстати, кто-то из адвокатов говорил, что следователь Свинолуп неплох по сравнению с другими сотрудниками, которые там есть. Был еще следователь Микрюков, который вел дело Солошенко. Он ему разрешал даже звонить из своего кабинета родным. Но он же говорил Солошенко, что его родные не должны брать адвоката Павлова, потому что у него жена американка и он сам шпион, и будет только хуже.

Это очень тяжело: мы поговорим с человеком, а потом двери закрываются, и он остается один.

Что происходит с обвиняемыми в госизмене в суде, кого судят прямо сейчас, как проходят такие процессы и почему мы ничего о них не знаем — читайте в специальном проекте «Команды 29».

Спасибо, что дочитали до конца!

Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране. Мы уверены, что их можно преодолеть, только рассказывая о том, что происходит на самом деле. Поэтому мы посылаем корреспондентов в командировки, публикуем репортажи и интервью, фотоистории и экспертные мнения. Мы собираем деньги для множества фондов — и не берем из них никакого процента на свою работу.

Но сами «Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать. Пятьдесят, сто, пятьсот рублей — это наша возможность планировать работу.

Пожалуйста, подпишитесь на любое пожертвование в нашу пользу. Спасибо.

ПОДДЕРЖАТЬ

Еще больше важных новостей и хороших текстов от нас и наших коллег — в телеграм-канале «Таких дел». Подписывайтесь!

Контактная информация СИЗО 2 ФСИН Лефортово:

телефон: 8 (495) 361-36-38

Официальное название СИЗО 2 ФСИН Лефортово: ФКУ Следственный изолятор № 2 ФСИН по г. Москве Адрес СИЗО 2 ФСИН Лефортово: 111116, г.Москва, Лефортовский вал, д.5 Начальник СИЗО 2 ФСИН Лефортово: Ромашин Алексей Алексеевич Официальный сайт СИЗО 2 ФСИН Лефортово: отсутствует

СИЗО 2 ФСИН Лефортово на карте:

Тюрьма была основана в 1881 году как военная тюрьма для содержания нижних чинов, осуждённых на небольшие сроки. Считается, что первоначальное здание построено архитектором П. Н. Козловым. Неоднократно перестраивалось и достраивалось.

По данным за 1920 год тюрьма именовалась «Московская Лефортовская тюрьма-распределитель».

С 1924 года она была превращена в изолятор специального назначения. В нём содержались, в основном, осуждённые на 10 лет строгой изоляции, примененной к ним взамен расстрела.

В 1930 г. тюрьма была превращена в исправительно-трудовую колонию.

В 1935 г. она была превращена в тюрьму для подследственных и в 1936 г. была передана в ведение ГУГБ НКВД.

Во время «Большого террора» тюрьма широко использовалась НКВД как место пыток при проведении допросов.

С 1954 года по 1991 год тюрьма являлась следственным изолятором КГБ СССР. В ней содержались во время следствия многие известные советские диссиденты.

С 1992 года по 2005 год Лефортовская тюрьма — следственный изолятор МБ РФ—ФСК—ФСБ.

В 2005 году тюрьма была переведена под управление министерства юстиции. Закон, запрещающий ФСБ иметь следственные изоляторы, вступил в силу в апреле 2006 года.

Сразу много очень громких имен и скандальных историй сошлись в одной – истории следственного изолятора «Лефортово», специального следственного изолятора в России, Москве, изолятора, который фактически управляется Федеральной службой безопасности.

Только несколько имен: Роман Сущенко, украинский журналист, которого в России обвиняют в шпионаже; Евгений Панов, украинец, которого в России обвиняют в диверсиях на полуострове.

А есть и громкие имена из России: Михаил Максименко, начальник управления собственной безопасности Следственного комитета, человек, который являлся правой рукой главы Следственного комитета Александра Бастрыкина, сейчас находится в следственном изоляторе «Лефортово»; Никита Белых, бывший губернатор Кировской области, находится в следственном изоляторе «Лефортово»; полковник Дмитрий Захарченко, полковник, которого называют «миллиардером из МВД», он тоже находится в следственном изоляторе «Лефортово».

–​ Зоя Светова, журналист и правозащитник, член Общественной наблюдательной комиссии города Москвы, человек, который нашла нескольких этих персонажей лично в следственном изоляторе «Лефортово», и там бывает очень часто.

– Во всяком случае, раз в неделю в течение двух лет, наверное.

–​ Андрей Захтей, Евгений Панов – люди, обвиняемые в шпионаже в пользу Украины, доставлены из Крыма и помещены в следственный изолятор «Лефортово». Вы их видели?

– Да, только они обвинены в диверсиях.

–​ Да, это другая статья.

Андрей Захтей и Евгений Панов – этих людей мы искали несколько раз, поскольку ко мне обратились их родственники и просили узнать, не находятся ли они в «Лефортово»

– Андрей Захтей и Евгений Панов – этих людей мы искали несколько раз, поскольку ко мне обратились их родственники и просили узнать, не находятся ли они в «Лефортово». Была информация, что из Симферопольского СИЗО их привезли в Москву. И я приходили туда и спрашивала, нет ли там таких людей. Начальники лефортовские говорили, что таких людей нет. И вот в один прекрасный день, я сейчас уже не помню, по-моему, это было в четверг прошлый, мы туда пришли, чтобы посетить Михаила Максименко, и спросили, нет ли там Захтея и Панова. Начальник сказал: «Нет». Мы пошли в картотеку, в картотеке, где все дела заключенных, которые там находятся, тоже не было ни Захтея, ни Панова. Но вдруг в конце нашего посещения заместитель начальника СИЗО говорит: «Знаете что, давайте-ка побыстрее, а то мы ничего не успеем». Я говорю: «А что такого мы должны успеть?» – «А вы же там просили с кем-то встречаться». И оказалось, что Захтей Андрей и Евгений Панов таки находятся в «Лефортово» уже целую неделю, и практически их от нас прятали.

–​ Адвокатов они не видят?

– Нет, они не видят адвокатов, но сейчас уже, благодаря тому, что мы сообщили о том, что они там находятся, в «Лефортово», им перечислили деньги на лицевой счет, передачи передали. И уже известно, что у них будут адвокаты из Москвы.

–​ Наверное, надо объяснить тем зрителям, которые не знают, почему журналист Зоя Светова может вообще появиться в следственном изоляторе «Лефортово». Что такое Общественная наблюдательная комиссия города Москвы? Это некая структура, которая появилась, на самом деле, уже довольно давно, и несколько призывов.

– Эта структура существует по закону «Об общественном контроле», который был принят в 2008 году. И во всех регионах России набираются такие комиссии, их выдвигают общественные организации, а потом выбирает Общественная палата. И вот в Москве существует уже 8 лет такая комиссия, в которой сейчас 40 человек, но, по сути, в ней работают от силы 10-15. Эти люди имеют право посещать все следственные изоляторы Москвы, уведомляя об этом руководство изоляторов за несколько часов или даже за полчаса, и могут посещать всех заключенных, им обязаны по их требованию показывать всех заключенных, обязаны их водить во все помещения СИЗО.

–​ В последнее время, последний, может быть, год, я давно хотел об этом поговорить, вот Зоя доехала до Праги, сотрудники, члены Общественной наблюдательной комиссии города Москвы сообщают о каких-то совершенно нечеловеческих условиях содержания, хотя, казалось бы, еще год, еще два года назад, еще три года назад условия содержания заключенных, по крайней мере, в Москве становились лучше. Или, по крайней мере, Ваши коллеги и Вы сообщали, что начальство ФСИНовское, сотрудники следственных изоляторов идут на какой-то контакт, чем-то пытаются помочь заключенным в их бытовых хотя бы проблемах. Сейчас все сложилось в какой-то такой паззл, когда создается ощущение, что ФСИН, наоборот, усложняет жизнь заключенных, но следственный изолятор «Лефортово», я не хочу сейчас распыляться, стоит вообще особняком. Наверное, надо объяснить, в каких условиях содержатся люди в изоляторе ФСБ, почему Вы в своих постах в фейсбуке утверждаете, что их пытают каждый день?

– Дело в том, что действительно изолятор «Лефортово» я посещаю уже восемь лет, но последние два года – почти каждый день. Я могу объяснить, почему раньше я и мои коллеги не говорили о том, что люди содержатся там действительно в пыточных условиях. Просто потому, что мы не хотели как бы вредить тем людям, которые нам об этом говорили. И люди-то с нами очень мало делились. В последнее время в этом изоляторе, туда заехали, говоря таким тюремным жаргоном, очень известные люди и люди по таким резонансным делам.

–​ Что такое пыточные условия?

– Пыточные условия – это то, что эти камеры, во-первых, этот изолятор очень старый, он, по-моему, XVIII века.

–​ В нем вообще нет горячей воды.

В нем нет горячей воды, в нем есть камеры очень маленькие, это 8 квадратных метров на человека, где находятся два человека. Санузел не отделен от камеры. То есть там просто…

– В нем нет горячей воды, в нем есть камеры очень маленькие, это 8 квадратных метров на человека, где находятся два человека. Санузел не отделен от камеры. То есть там просто…

–​ Хоть ты губернатор, хоть ты полковник, хоть ты рецидивист, извините, ходить в туалет будешь, в утку, на виду у всех всегда.

– На виду у своего сокамерника. И не только на виду своего сокамерника, но на виду еще у видеокамеры, которая смотрит прямо на этот так называемый унитаз, который представляет из себя такой вот конус…

–​ Воронка обычная.

– Да. Кроме того, эта перегородка – она всего 1,5 метра.

–​ Почему нет соли обычной пищевой?

– Соли не дают по абсолютно непонятной причине. Как нам объяснили, что эти люди, эти заключенные, они натрут себе подмышки солью, у них будет температура, они не поедут на суд. Совершенно безумная…

–​ На самом деле без соли человек с ума сходит, по-моему.

– Но, кроме того, самое страшное в этой тюрьме – это то, что там изоляция, что не могут к заключенным попасть адвокаты, потому что там всего шесть кабинетов, а сейчас там 190 человек. Кроме того, специально не выводят людей для того, чтобы они волновались, нервничали, что адвокаты к ним не приходят. Мы уверены, что иногда искусственно не выводят людей.

–​ Есть один человек, о котором я очень коротко хочу поговорить отдельно, – Михаил Максименко, тот самый начальник управления собственной безопасности Следственного комитета. Он в результате оказался в психбольнице в «Бутырке». Что с ним там делали, как ты считаешь?

– Смотрите, Максименко сначала выглядел очень хорошо и сказал, что у него все в порядке, когда его только посадили, и мы пришли к нему в камеру. А потом, буквально через месяц-полтора, вдруг появились такие сведения о том, что его вывели в следственное управление ФСБ, и там вроде бы чем-то опоили. Так говорил он сам, так говорили его адвокаты. И когда мы к нему пришли в камеру, мы увидели, что этот человек абсолютно изменился, что это уже не тот бравый такой полковник, вояка, который воевал в Чечне, у которого три контузии. Этот человек похудел почти на 15 килограммов, он еле говорил. Когда мы попросили его написать заявление о том, что мы посмотрели его медицинскую карту, он вообще не мог ничего написать. Но самое удивительное, то, что он сказал, ему там нужно было написать слово «обвиняемый» – «от обвиняемого Максименко» – он сказал: «Я не хочу писать, что я обвиняемый, я служил Родине, и вот сейчас со мной такое случилось». Он не просто изменился, у него возникли суицидальные наклонности, то есть он хотел покончить собой, говоря просто русским языком.

–​ Он не первый человек, который, побывав в «Лефортово», жалуется на что-то, что изменяется сознание. Я напомню еще одного сидельца, очень старого, который уже давно отбывает свой срок заключения – Алексей Пичугин.

– Дело в том, что Алексей Пичугин как раз сейчас находится в «Лефортово».

–​ Стоп, вернемся. Алексей Пичугин – это бывший начальник службы безопасности компании ЮКОС, человек, который после начала дела ЮКОСа был обвинен в убийстве мэра Нефтеюганска, и в результате был приговорен к пожизненному осуждению. Сейчас он в «Лефортово» потому что…?

– Сейчас он в «Лефортово» по совершенно непонятной причине. Его вывезли для следственных действий, для допросов. Насколько я знаю, у него был только один допрос, и по какому делу – неизвестно. Но сейчас пребывание в «Лефортово» у него продлено, и он еще остается на какое-то время.

–​ Дело в том, что этот человек рассказывал, его адвокаты жаловались, что его буквально после одной сигареты лишили разума в какой-то момент, и он не знает, что он подписывал. Это так? Ты следила за этим, это очень старая история, давай напомним.

– Алексей Пичугин говорил о том своим адвокатам, это был, по-моему, 2004 год, что его выводили в Следственное управление ФСБ, которое находится в соседнем буквально здании с тюрьмой «Лефортово», и там ему то ли чай дали, то ли сигарету дали покурить, после этого он впал совершенно в беспамятство. Когда он вернулся в камеру, то он не мог ходить, его буквально принесли на носилках, и он ничего не помнил, что там с ним происходило. И никаких показаний он не дал. От него хотели показаний. И адвокаты не смогли проверить, были ли в его крови какие-то психотропные вещества или нет.

–​ Это особенность изолятора «Лефортово». Но сейчас мать Алексея Пичугина на днях обратилась к Владимиру Путину повторно с просьбой о помиловании своего сына. Это практически, если я не ошибаюсь, последний сотрудник ЮКОСа, который остается в тюрьме после начала большого дела ЮКОСа, в результате которого был осужден Платон Лебедев, Михаил Ходорковский. Михаил Ходорковский сейчас живет за рубежом. Что может быть с Пичугиным и с этим прошением о помиловании? Почему оно сейчас появилось?

– Я очень надеюсь, что это прошение о помиловании появилось неслучайно. Мне очень хочется верить, что Алексей Пичугин сможет выйти на свободу. Дело в том, что он же уже писал прошение о помиловании, и ему было отказано в этом прошении. Но что было интересно – то, что Песков, по-моему, пресс-секретарь Путина, говорил о том, что Путин этого прошения не видел, и, как часто бывает с людьми, которые просят о помиловании у Путина, до Путина эти помилования не доходят.

–​ А в этот раз Песков сказал, что помилование в Кремле увидели. Вот это, последнее. России вменен иск по делу ЮКОСа в 50 млрд., Пичугин может выйти на свободу – это может быть предметом каких-то переговоров между бывшими акционерами ЮКОСа и Кремлем, как Вы считаете?

– Я думаю, что теоретически да. Но у меня нет никакой информации.

–​ Теперь вернемся к ОНК, потому что общественные наблюдательные комиссии ожидают перевыборы. Буквально накануне этих выборов, сейчас, в эти дни Анна Каретникова, Ваша коллега из Москвы, и Ева Меркачева сообщают о том, что и в «Матросской тишине», известном изоляторе в Москве, и в «Бутырке», и в следственном изоляторе «Лефортово» условия содержания заключенных значительно хуже стали. Следственный изолятор №6, если не ошибаюсь я, женский, там вообще какое-то творится безумие. Что там происходит?

– Следственный изолятор №6 – сейчас-то как раз там лучше стало, потому что благодаря нашей работе, работе членов ОНК, женщины там уже больше не спят на полу, как они спали летом и весной. Мы добились того, что изолятор расселили, часть заключенных оттуда вывезли, там еще мужчины тоже содержались, так вот их вывезли.

–​ Федеральная служба исполнения наказаний намеренно не хотела улучшать условия содержания? Или нет денег, или что происходит?

Проблема следственных изоляторов в Москве не связана с ФСИНом, она связана с судебной системой России, с судами Москвы, потому что сажают всех подряд и не применяют другие меры наказания

– Проблема следственных изоляторов в Москве не связана с ФСИНом, она связана с судебной системой России, с судами Москвы, потому что сажают всех подряд и не применяют другие меры наказания, меры пресечения – домашний арест или залог, или подписку о невыезде. Егорова, председатель Мосгорсуда, говорит о том, что не всех сажают, но это ошибка, потому что следственные изоляторы переполнены на 50-60%. Это потому что людей берут под арест. А что может сделать ФСИН с этим? Ничего не может сделать.

–​ Последний вопрос: сейчас, по крайней мере, люди, известные общественности, ходят по этим камерам, находят несчастных заключенных, в том числе иностранных граждан, пытаются уговорить сотрудников больниц тюремных оказать им какую-то медицинскую помощь. Я все время читаю их сообщения, даже не хочется их перечислять, их очень много. Один человек жил-жил, ждал врача, но не дождался и умер. Другой человек… То был гражданин Сирии, то – гражданин Турции, не говоря уже о гражданах России. И вот ОНК ждут выборы. Примерно как ты оцениваешь результат выборов, в результате которых состав общественных наблюдательных комиссий в Москве изменится уже в ноябре?

– Как раз сейчас происходят выборы. Выборы происходят среди членов Общественной палаты, которые по компьютеру выбирают, то есть им прислали список – и они каким-то образом выбирают. Очень неприятная ситуация, потому что среди 70 кандидатов на 40 мест членов ОНК очень много людей, которых совершенно не должны быть в этом списке. Приведу всего два примера. Это бывший начальник СИЗО «Бутырка» Дмитрий Комнов, тот самый, который мучил Сергея Магнитского, и тот самый, который был начальником в СИЗО №3 московском, который сам лично избивал заключенных, как говорили об этом сами заключенные. И второй человек, ты не поверишь, известный тебе, адвокат Андрей Стебенев, лишенный адвокатского статуса, потому что он не защищал Светлану Давыдову.

–​ Эта женщина, которую обвиняли в шпионаже в пользу Украины, и адвокат Иван Павлов, взяв дело уже в свои руки, довел его до суда и практически спас многодетную мать от тюремного преследования. Есть ли ощущение, что силовики и бывшие сотрудники органов, так или иначе, станут большинством в ОНК?

Самое страшное, что теперь в «Лефортово» не разрешают членам ОНК разговаривать с заключенными. Не разрешают спрашивать ни имя, ни фамилию

– Я очень надеюсь, что какие-то все-таки правозащитники настоящие будут в ОНК, но, конечно, силовиков там будет больше. Но самое страшное – другое, это то, что теперь в «Лефортово» не разрешают членам ОНК разговаривать с заключенными. Практически разговаривать не разрешают. Не разрешают спрашивать ни имя, ни фамилию.

–​ Это нарушает закон?

– Да, это нарушает закон. И мы будем подавать в суд на то воспрепятствование работе членов ОНК, которое допускает СИЗО «Лефортово» в частности.

Записи созданы 8132

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх