Валерий зорькин крепостное право

И это, как мне представляется, диктует нам острую необходимость форсированной модернизации очень многих сфер нашей жизни. Не хотел бы драматизировать, но боюсь, что вскоре форсированная модернизация потребует активной — и коллективной! — мобилизации сил и духа самых широких российских масс.

А это возможно лишь в том случае, если нормы законов, качество законоисполнения и вся государственная политика окажутся в согласии с представлениями широких масс о благом и справедливом.

И, добавлю, если на названные цели всерьез и по большому счету будут работать не только все ветви российской власти, но и решающая часть отечественного — на глазах вызревающего — гражданского общества.

Более 150 лет назад император Александр II начал первые в истории России системные и целостные модернизационные реформы государственной и общественной жизни. Те реформы, благодаря которым он получил в отечестве нашем почетное именование «Александр Освободитель».

Открыв этот — не побоюсь высокого слова — судьбоносный процесс в марте 1861 года Манифестом «О даровании крепостным прав состояния свободных сельских обывателей», император далее начал незамедлительно и настойчиво развивать другие направления реформ — военное, земское, судебное, образовательное и другие.

Эти реформы вызревали и исподволь готовились несколько десятилетий, причем в сложной борьбе очень разных социальных и политических сил. Начались они в тот момент, когда были осознаны почти всем обществом как насущная и неотложная необходимость.

Эти реформы — при всех их трудностях и дальнейших «контрреформистских» откатах назад — фундаментальным образом изменили социальное, государственное, политическое, экономическое, военное лицо России.

Нельзя не признать, что мы, сегодняшние, до сих пор в существенной мере пользуемся плодами этих реформ во всех сферах нашей жизни. В том числе в сфере правовой и судебной системы.

И потому я позволю себе сжато остановиться на предыстории, истории и уроках этих реформ.

Попытки судебного реформирования России, пути от которых вели к реформам Александра II, предпринимались задолго до этого.

Так, например, на фоне ввода в действие государственного акта «Учреждение о губерниях» 1775 года, которым в основном определялось судопроизводство к началу царствования Александра II, в 1785 году в России была утверждена «Грамота на права и выгоды городам Российской империи». Этот государственный акт вводил в большинстве городских центров империи самое передовое для той эпохи европейское Магдебургское право с соответствующими элементами судопроизводства.

В начале XIX века Михаил Сперанский по поручению Александра I подготовил фундаментальный документ государственной и правовой реформы — по сути дела, план модернизации государственного устройства и правовой системы, под названием «Введение к Уложению государственных законов». В плане Сперанского содержались и существенные элементы трансформации империи в направлении конституционной монархии, и проработанные идеи реформ правовой и судебной систем, позволяющие обеспечить принцип верховенства права над господствовавшим тогда полуфеодальным правовым произволом.

В частности, Сперанский считал необходимой выборность существенной части чиновников и законодательное установление их ответственности (включая ответственность министров перед законодательным органом). А также — при безусловной силе и приоритете императорской власти — повышение роли судебной власти и соблюдение принципа разделения властей.

Отметим, что представленный Сперанским в 1809 г. проект реформы сначала был благосклонно принят императором. Однако в 1812 г. Сперанский оказался в опале, его проект был положен под сукно. Почему — историки и правоведы спорят до сих пор. Одно из объяснений — якобы на фоне войн с Наполеоном никакое радикальное реформирование системы власти было неуместно.

Но наиболее правдоподобным представляется другое объяснение: Александр I согласился с главным доводом своих сановных советников о том, что ни массы народа, ни опорное дворянское сословие империи к подобным переменам не готовы. А значит, нет в стране того активного слоя, который может всерьез и заинтересованно проводить реформы. А значит, попытка их учредить сверху, волей императора, скорее всего, приведет к смуте.

При Николае I Сперанского вновь приблизили ко двору, император даже поручил ему продолжить работу по систематизации действующего российского законодательства. Однако реформаторским проектам Сперанского хода не дал. И, более того, в 1831 г. Николай I своим указом отменил Магдебургское право во всех городах империи, кроме Киева.

В 1844 г. свои предложения по реформе правовой и судебной систем представил императору один из самых влиятельных сановников, недавний министр внутренних дел граф Дмитрий Блудов. Но и к этим — гораздо более умеренным, чем у Сперанского — реформаторским предложениям Николай I отнесся скептически. Хотя дальнейшую работу Блудова над идеями судебной реформы не запретил.

Реальный и мощнейший толчок реформированию всех сфер государственной и общественной жизни России дало сокрушительное поражение страны в Крымской войне 1854-1855 годов. После которого почти вся влиятельная, в том числе подчеркнуто верноподданная часть российского общества осознала катастрофическую внутреннюю политическую и социальную слабость государства. И начала требовать от императора Александра II, взошедшего на трон после смерти Николая I, радикальных перемен.

Так, историк и публицист Михаил Погодин в обращении к царю писал: «Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте самодержавного русского престола! Простите наших политических преступников… Объявите твердое намерение освободить постепенно крестьян… Облегчите цензуру, под заглавием любезной для Европы свободы книгопечатания… Медлить нечего… Надо вдруг приниматься за все: за дороги, железные и каменные, за оружейные, пушечные и пороховые заводы, за медицинские факультеты и госпитали, за кадетские корпуса и училища мореплавания, за гимназии и университеты, за промыслы и торговлю, за крестьян, чиновников, дворян, духовенство, за воспитание высшего сословия, да и прочие не лучше, за взятки, роскошь, пенсии, аренды, за деньги, за финансы, за все, за все…»

Погодину вторил Константин Аксаков: «Правительство не может, при всей своей неограниченности, добиться правды и честности; без свободы общественного мнения это и невозможно. Все лгут друг другу, видят это, продолжают лгать, и неизвестно, до чего дойдут. Всеобщее развращение или ослабление нравственных начал в обществе дошло до огромных размеров».

Одной из первых сфер, в которой начались перемены, стала система российского права. В 1858 г. Д. Блудов, главноуправляющий II отделением Собственной канцелярии императора, получил высочайшую поддержку своих идей судебной реформы. И в июле 1860 г. была реализована одна из его главных задумок: следствие было изъято из ведения полиции, и был учрежден особый институт судебных следователей, подчинявшихся палатам уголовного суда. А затем началось широкое профессиональное обсуждение других реформ права и суда: судоустройство, широкое право подсудимых на юридическую защиту и организация адвокатуры, совершенствование уголовного и гражданского процесса, критический пересмотр множества законодательных норм.

Далее идеи реформы были вынесены на рассмотрение Государственного совета, который предложил разработать и утвердить единую концепцию судебной реформы, а затем заново подписал Судебные уставы. В октябре 1861 г. Александр II согласился с этим мнением Госсовета и предписал Государственной канцелярии составить «общую записку обо всем, что может быть признано относящимся к главным, основным началам предположений для устройства судебной части в империи».

Для этой работы была создана большая группа специалистов и государственных деятелей, которые понимали необходимость реформы и всерьез рассчитывали на ее быструю реализацию. Фактическим «мотором» группы стал сенатор Сергей Зарудный — крупный юрист и знаток основных современных европейских судебно-правовых систем.

Весной 1862 г. император получил на рассмотрение «Соображения» этой группы, а затем Госсовет учредил специальную Комиссию для разработки новых судебных уставов. И уже к осени 1864 г. четыре основных устава — «Учреждения судебных мест», «Устав уголовного судопроизводства», «Устав гражданского судопроизводства», «Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями» — были утверждены Соединенными департаментами и Общим собранием Госсовета.

4 ноября 1864 года Александр II эти уставы подписал: «Рассмотрев сии проекты, мы находим, что они вполне соответствуют желанию Нашему утвердить в России суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных Наших, возвысить судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе Нашем то уважение к закону, без которого невозможно общественное благосостояние».

Описывая процесс подготовки судебной реформы столь подробно, я хочу показать, насколько насущной ее ощущал высший слой имперской власти. И насколько быстро, фактически за три года, немыслимо быстро для очень инерционной и неповоротливой бюрократической системы тогдашней империи, был создан правовой каркас новой системы российского судопроизводства. Причем системы, которая могла считаться вполне либеральной в сравнении с ведущими современными мировыми образцами. Не случайно многие исследователи называют эту реформу важнейшей российской «революцией сверху».

Новые Уставы предписывали:

— полное отделение судебной власти от административной;

— процессуальную независимость судей;

— единый суд для всех сословий (исключение — крестьянский суд по самым мелким делам);

— гласность судопроизводства;

— устный и состязательный характер судопроизводства;

— право сторон и подсудимых на защиту в суде, право на представление в суде корпорированным адвокатом;

— открытость для подсудимых всех доказательств, выдвигаемых против них.

То есть речь шла о вполне современных и глубоко демократических принципах ведения судопроизводства.

Но не менее важно здесь и другое. А именно, слова императора о «суде равном для всех подданных наших», о «возвышении судебной власти и ее самостоятельности», а также об «уважении к закону, без которого невозможно общественное благосостояние». И содержание принятых в 1864 г. судебных Уставов, и эта фраза, под которой, видимо, готов подписаться каждый нынешний правовед и каждый гражданин, убедительно показывают, какой рывок к современному правосознанию наметила Россия 150 лет назад.

Наметила, но, признаем, далеко не реализовала.

Император Александр Второй» (1818 — 1881). Репродукция Хромолитографии или литографии 1877 года. Государственный Исторический музей. Фото: Павел Балабанов/ РИА Новости www.ria.ru.

Во-первых, внедрение новых Уставов в российское судопроизводство заняло не запланированные четыре года, а более 25 лет.

Во-вторых, из «равенства перед судом» были изначально исключены все действия и распоряжения государственных должностных лиц, полиции, органов земского и городского самоуправления, не имеющие состава уголовного преступления. Они принципиально не могли быть обжалованы в судах и рассматривались только во внесудебных губернских комиссиях или департаментах сената. Ссылка и высылка граждан (на срок до 5 лет) считались административными мерами, а не наказаниями, и также оказались вне компетенции судов. Причем решения о ссылке или высылке принимались заочно, без объявления причин и возможностей защиты и обжалования.

В-третьих, в Уставы почти сразу после их принятия начали вносить подзаконные изменения. Так, в июле 1866 г. Комитет министров принял специальное «Положение» об укреплении власти губернаторов. По нему судьи оказались подчинены губернатору, а он получил право закрывать без объяснений любые собрания (обществ, клубов и т.д.), показавшиеся «вредными», и не утверждать в должности чиновника, показавшегося «неблагонадежным». А в 1871 г. Александр II своим указом вернул III (жандармскому) отделению производство дознаний по всем государственным преступлениям и право создания для расследований «чрезвычайных комиссий», а далее и «Особого совещания по выработке мер по борьбе с крамолой».

Все эти меры по ограничению или даже выхолащиванию либерального и демократического содержания судебной реформы были, по сути, симптомами глубокого процесса сначала как бы локальных, но со временем все более явных провалов и неудач общего курса реформирования.

Уже в середине — конце 70-х годов XIX века в России все громче заговорили об остановке или развороте реформ. Начали оспаривать двуединую формулу «охранительного либерализма», выдвинутую нашим крупнейшим правоведом Борисом Чичериным: «либеральные меры — сильная власть». Мол, именно либеральные меры подрывают силу власти и толкают народ к смуте. Мол, к такого рода реформам был не готов народ, чье правовое сознание было уничтожено «веками крепостного рабства» и «идиотизмом крестьянской жизни».

Сегодняшние историки и правоведы, рассматривая ту российскую эпоху, нередко склонны оценивать реформы Александра II в духе каких-либо теорий исторических циклов. Якобы реформы всегда сменяются контрреформами по причине экономической цикличности, как знаменитые хозяйственные «волны Кондратьева», или по причине «усталости от перемен», как у американского историка Артура Шлезингера-младшего, или из-за «смены поколений», как у Ортега-и-Гассета и других теоретиков.

А наш бывший соотечественник, а ныне американский профессор Александр Янов договорился до того, что Россия обречена на контрреформистские откаты по той причине, что она много веков назад приняла решение отказаться от «правильного» западного христианства в пользу «неправильного» православия. И потому, мол, православный народ, подчиняющийся догмам всевластной церкви, никогда не одолеет барьер правовой цивилизованности.

Мне уже не раз приходилось высказывать простой тезис: если реформы не удались, провалились, привели к неожиданным негативным последствиям, виноват не народ, а реформаторы. Никогда в истории никакому реформатору не был предложен для успеха реформ другой, более подходящий народ. И мы, отдавая дань уважения великой работе реформаторов, не имеем права уклониться от попытки понять их ошибки.

О том, что значительная часть реформ «царя-освободителя» действительно была неуспешна, спорить не приходится. И, значит, вопрос, почему это было так, по-прежнему требует ответа.

Наиболее провальной, по общему мнению специалистов, стала крестьянская реформа. Прежде всего она была очевидно половинчатой: формально даровала свободу, но не создала условия для того, чтобы крестьяне смогли этой свободой реально воспользоваться; освободила крестьян от власти помещиков, но усилила зависимость от общины (ведь земля не принадлежала крестьянину на правах собственности, ею распоряжалась община); дала личную свободу, но обесценила ее жесткой экономической зависимостью и т.д.

Но дело было не только в этом. Что-то такая реформа очень болезненно обрушила в российском обществе. Некрасов очень точно выразил эту мысль так: «Распалась цепь великая, распалась и ударила одним концом по барину, другим — по мужику». Какую «цепь великую» разрушила реформа? Она разрушила уже и без того заметно ослабевшую к этому времени связь между двумя основными социальными классами нации — дворянством и крестьянами. При всех издержках крепостничества именно оно было главной скрепой, удерживающей внутреннее единство нации. Не случайно же крестьяне, по свидетельству историков, говорили своим бывшим господам после реформы: «Мы были ваши, а вы — наши».

Разорвав внутреннюю связь между элитой и массами, реформа окончательно закрепила за царем как носителем власти статус главного объекта народных чаяний, или, говоря современным языком, социальных ожиданий. Таким образом, основная линия социального напряжения — между властью и крестьянскими массами — лишилась важнейшего амортизатора в лице помещиков. И это стало одной из существенных причин роста «бунташных», а затем и организованных революционных процессов в России на исходе XIX и в начале ХХ вв.

Нельзя не сказать и о темпах реформ, которые были воистину беспрецедентными. Эти темпы предопределили не просто болезненный, а шоковый характер преобразований. Сама по себе болезненность для общества реформ такого рода не уникальна. По социально-культурному содержанию она очень близка к тем — крайне болезненным и кровавым — процессам перехода от феодализма к рыночному капитализму, через которые ранее проходила Европа. Но в Европе эти процессы все-таки были менее шоковыми, чем в России. Ведь европейская городская буржуазия, вышедшая в основном из крестьянских масс, еще в феодальную эпоху обеспечила себе и крестьянству определенные гарантии свободы от феодального произвола, а также возможности судебно-правовой защиты. И очень постепенно освобождалась от опеки общинного коллективизма, а также очень постепенно вырабатывала те моральные нормы и обычаи, которые облегчали переход к классической правовой и судебной системе типа Кодекса Наполеона.

В России ни таких предпосылок, ни такого времени для адаптации реформы Александра II не давали. И потому погружение широких масс в новую нормативность жизни было исключительно шоковым. И здесь тоже была заложена мина замедленного действия, потому что скорость изменений не соответствовала культурным ресурсам общества, необходимым для быстрой адаптации к новой реальности.

Реформа законодательно отменяла старую систему социальных норм в условиях, когда новая система норм еще не была не только овнутрена и принята, но даже еще не была вполне осознана.

Реформа одновременно упраздняла устоявшуюся, привычную систему горизонтальных и вертикальных социальных связей, то есть создавала мощную сетку отчуждения между массами и элитой, между массами и государством как творцом такой реформы, и в немалой степени между элитой и государством. То есть создавала достаточно массовое ощущение погружения в нормативный и социальный хаос.

В этом хаосе стихийно возникало многое. Возникали те ростки новых и эффективных хозяйственных укладов, научно-технологических достижений, культурных прорывов, которые воспользовались обретенной новой свободой и позже становились гордостью России. Но — одновременно и заодно — возникали те эксцессы малых и больших бунтов, которые размывали державные скрепы и угрожали существованию устойчивой государственности. И именно поэтому хаос начали подавлять контрреформистским откатом. В том числе откатом в продвижении «суда скорого, правого, милостивого и равного для всех».

Впоследствии другой великий реформатор, Петр Столыпин, направил главные усилия на разрушение общинного землевладения и создание класса крестьян-собственников. «Дайте государству двадцать лет покоя внутреннего и внешнего, — говорил он, — и вы не узнаете нынешней России». Но все дело в том, что этих двадцати лет у страны в запасе уже не было. Их не было во многом из-за ошибок предшествовавших реформ, которые подвели к тому, что напряжение между властью и обществом достигло такого предела, что великие потрясения уже невозможно было предотвратить. Но не менее важно и то, что реформаторы (и прежде всего сам П.Столыпин) недооценили значение для основной крестьянской массы той системы обязывающей взаимной общинной поддержки, которая позволяла — на основе представлений о коллективной общинной справедливости — выжить в голодные годы, после смерти кормильца или после пожара. И той устоявшейся в веках системы крестьянской общинной морали и личной нравственности, которая воспроизводила нормы этой коллективной взаимоподдержки. И создавала ощущение справедливости, разумеется, относительной справедливости, такого социального порядка.

Реформа Столыпина отнимала у крестьян эту общинную справедливость и предлагала взамен индивидуальную свободу, в которой почти никто из них не умел жить и которая лишала их общинных гарантий выживания. То есть реформа предоставляла то, что позже Эрих Фромм называл «невыносимой свободой». Невыносимой свободой от прежних норм, прежней морали, прежних представлений о справедливом и должном.

Если эти мои рассуждения в целом верны, то нельзя не попытаться приложить их к следующим двум «великим потрясениям» на пути исторического развития России. К октябрьской революции 1917 года и к декабрьской революции 1991 года.

Конечно, революция 1917 г. была беспрецедентным «взрывом» всей прежней социальной, государственной, экономической системы. И на первых порах сполна — и ужасающими средствами — пыталась реализовать свой лозунг сноса старого мира «до основанья».

Однако, действительно снося старое почти до основания, эта революция, во-первых, довольно быстро и решительно пресекла эксцессы революционного и послереволюционного бурления. А в ходе самой революции и особенно в послереволюционный период большевики в полной мере использовали в своих интересах издревле укорененный в широких российских массах общинный коллективизм.

Как бы ни называли это те, для кого приоритетной ценностью является личная свобода — стадностью, круговой порукой или как-то еще, — нельзя не признать, что именно эта ставка на трансформированный, приспособленный к новой эпохе общинный коллективизм и адекватную ему жесткую моральную нормативность во многом обеспечила великие достижения советской эпохи.

Чем с этой точки зрения стала новая революция 1991-1993 годов?

Эта революция, к счастью, не привела к огромной крови новой гражданской войны. Но ее экономические, политические, социальные, правовые, культурные импульсы по своим масштабам и шоковому характеру были вполне сопоставимы и с 1861, и с 1917 годом.

И здесь я хочу обратить особое внимание на сходства и различия.

Различия, конечно же, прежде всего в том, что эпоха и широкие массы стали совсем другими. Общество российское уже было глубоко модернизировано. Люди при всех несправедливостях советской бюрократической системы и эксцессах «телефонного права» привыкли к своему равенству перед законом и достаточно высокой степени личной независимости.

Однако и сходства было немало, о чем социологические исследования говорят достаточно убедительно. Был налицо отчетливый и устойчивый коллективизм, дополненный общинно-государственным патернализмом. Была соответствующая соционормативная система, в рамках которой представления о справедливости отвергали любые типы социального и экономического неравенства, не связанные с личными трудовыми, интеллектуальными, культурными достижениями и заслугами.

В этих условиях предложенный обществу президентом Б. Ельциным и его правительством «рывок в капитализм за пять лет» оказался для широких российских масс шоком, вполне соразмерным шоку крестьян российской глубинки 150 лет назад.

Особенно шоковой стала попытка «разрушить до основанья» весь комплекс «советской» моральной нормативности и советских представлений о справедливом. В том числе жесткое и навязчивое разрушение нормативных основ коллективизма и попытки его заменить как новой нормой воинственным и эгоистичным индивидуализмом, не ограниченным никакими взаимными социальными обязательствами. В том числе массированная атака на свойственные народному большинству нравственные нормы как на «совковость». В том числе внезаконный (и ощущаемый как несправедливость) характер приватизации значительной части бывшей общенародной собственности.

Каков результат?

Как показывают социологические опросы и многие коллизии в наших судах, тот стиль и тип социальной, экономической, политической, культурной жизни, который принесла России эпоха после революции 1991 года, очень широкие массы наших граждан лишь терпят как данность. Но — внутренне не принимают как справедливый и должный.

Причем социология показывает, что наибольшая степень этого неприятия относится к тем законодательным новациям, которые атакуют морально-нравственную сферу социального бытия. Это отмечается прежде всего у людей религиозных, вне зависимости от конфессиональной принадлежности. Это в большей мере выражено у пожилого и среднего поколения. Но это в отличие от результатов социологических опросов десятилетней давности начинает отчетливо проявляться и у вполне атеистичной молодежи. Новая законодательная «толерантность» в семейных, гендерных, поведенческих, образовательных отношениях встречает растущий — и все более широкий — протест.

В связи с приведенными соображениями и историческими аналогиями хочу еще раз заявить тезис, который не раз высказывал. О том, что любые попытки «одним прыжком» преодолеть разрыв между законом (и правоприменением) и массовыми представлениями о благе и справедливости чреваты социальными стрессами, шоком, ростом всех видов отчуждения в обществе, а также между обществом и властью и в итоге социальным хаосом. Который, как правило, приходится гасить контрреформами и репрессиями.

4 ноября 1864 года Александр II подписал четыре основных судебных устава

Новые Уставы предписывали:

— полное отделение судебной власти от административной;

— процессуальную независимость судей;

— единый суд для всех сословий (исключение — крестьянский суд по самым мелким делам);

— гласность судопроизводства;

— устный и состязательный характер судопроизводства;

— право сторон и подсудимых на защиту в суде, право на представление в суде корпорированным адвокатом;

— открытость для подсудимых всех доказательств, выдвигаемых против них.

Наши доходы падают пятый год подряд, на каждом пятом из нас висит по три непогашенных займа и больше, количество невыездных – тех, кто не может покинуть страну из-за долгов, – превысило 3,5 миллиона. И это вряд ли можно считать простым совпадением. Очень похоже на то, что власти ведут целенаправленную работу по прикреплению нищего населения к земле. Иначе говоря, в России по факту устанавливается новое крепостное право.

Предполагать такое позволяет сочетание нескольких факторов. Первые два уже упомянуты. Это финансовые манипуляции кабинета, мешающего гражданам хотя бы сохранять благосостояние на приемлемом уровне, и репрессивные меры, когда человека за незначительную недоимку в 30 тыс. рублей удерживают по месту обитания.

Следующий фактор – это идеологическая обработка. Нам исподволь внушается, что существует непогрешимое начальство, к суждениям которого законопослушный обыватель должен прислушиваться, и податное сословие, вынужденное просить милостивейшего изволения даже на робкий протест.

Если перечисленные факторы продолжат влиять на наше общество, то в итоге закрепощённой может оказаться не треть населения, как в царской России, а гораздо больше.

Не расплатитесь

Наверное, сейчас в нашей стране самое популярное заимствование с Британских островов – не футбол, а расхожая фраза «Финансы поют романсы». Россияне буквально зажаты в своеобразных тисках – между тающими доходами и растущими поборами.

И облегчения ждать неоткуда. Потому что прибыток, уменьшающийся с 2014 года, не может сменить минус на плюс в условиях кризисной экономики, участники которой не готовы предложить человеку пристойное жалованье. Да и как оно может быть пристойным, если государство снимает с него стружкой более 40% в виде НДФЛ и взносов в социальные фонды только с зарплат? А общая налоговая нагрузка на бизнес вообще запредельная.

Убыток же, наоборот, имеет тенденцию к росту. Так, недавно стало известно о новом поборе – «налоге на чрезвычайные ситуации». Власти намереваются получать с каждой квартиры по 150 рублей ежемесячно в виде страховки от катаклизмов. Пока – на добровольной основе, однако эксперты предупреждают, что в перспективе взнос станет обязательным.

И здесь ничего удивительного. Наши люди давно существуют в парадигме «внести и оплатить», покорно отдавая деньги за постоянно дорожающие продукты и вещи, за обещание капремонта, за вывоз мусора, за самозанятость, за проезд, за многое другое. Только в этом году мы столкнулись с увеличением НДС, 90-процентным ростом утилизационного сбора на авто, не говоря о новом переписывании коммунальных тарифов. Тем временем число живущих за гранью бедности в России превышает 21 млн человек, и это только по официальной оценке. По неофициальным данным, таковых насчитывается свыше 35 миллионов. Ну а что может быть легче закабаления беспросветно нищих людей?

Подготовка к земле

Однако мало обречь обывателя на бедность, его ещё нужно обременить финансовыми обязательствами. По-иному загнать людей в крепостное право не получится. Как недавно объяснял аналитик Анатолий Несмиян, «базовой причиной, по которой происходило закабаление населения и перевод его в крепостное сословие, были долги». По мнению эксперта, «создание массовой задолженности прекрасно вписывается в общий курс на феодализацию России».

И действительно, закредитованность растёт ударными темпами. В настоящий момент треть займов выдаётся людям, которые тратят до 60% ежемесячного дохода на погашение других долгов. Свыше 15 млн наших со­отечественников имеют по три кредита, а ещё несколько миллионов пытаются обслужить четыре и более. Средний долг заёмщика перед банками приближается к 300 тыс. рублей. Для сравнения: Росстат полагает, что доход населения России составляет около 32 тыс. рублей в месяц, без малого одну десятую долга. И неужели, получая указанную сумму, человек способен вольно дышать в финансовой удавке?

По теме1346

Минфин РФ предложил ужесточить правила подачи налоговых деклараций – новый законопроект, предложенный ведомством, предполагает внесение ряда соответствующих изменений в статьи 80 и 88 части I Налогового кодекса РФ.

Вот другие говорящие цифры. В 2014 году за границу из-за долгов не могли выехать около миллиона граждан, в текущем – 3,6 миллиона. И ладно бы всё это были алиментщики, но нет. Лишь каждый пятый невыездной уклоняется от выплат бывшей семье. А половина – это те, кто либо должен по кредиту, и таких подавляющее большинство, либо вовремя не раскошелился на налоги.

России остаётся буквально полшага до того, как возврат к сословному обществу будет оформлен окончательно. С дальнейшим и повсеместным распространением наказания поркой и продажи душ целыми деревнями. Уж как будет угодно барину

Однако государство ограничивает свободу перемещения не только людям с финансовыми обязательствами. В августе стало известно, что Минобрнауки серьёзно ужесточило правила общения наших учёных с зарубежными коллегами. Уведомления до встречи с иностранными светилами, отчёт после – вот некоторые из нововведений. С такими порядками любая поездка представителя российской науки за границу оказывается чреватой неприятностями. Уж лучше дома сидеть, не правда ли?

Ещё один довод к тому, чтобы не покидать отечества, – карта «Мир», обязательная для бюджетников с пенсионерами и разошедшаяся тиражом под 59 млн штук. За рубежом её не принимают, да и в России не все торговые точки готовы работать с национальным пластиком. Зато государство может быть уверено в благонадёжности владельца «Мира», который и в капстраны ни ногой, и в сомнительном интернете не покупает сомнительные вещи.

Отдельный разговор – о давлении на бизнес. И речь не только о посадках предпринимателей, которых социолог Элла Панеях называет «самой лёгкой добычей» силовиков. Речь также о засилье разнообразных контролёров и надзирателей, полномочных штрафовать предприятие любого размера и отлавливать в соцсетях тётушек, самовольно торгующих тортами собственного изготовления. Государство как бы говорит всем нам: не надо заниматься своим делом, идите в бюджетную сферу, где и пайка, и оброк, и барщина.

Кстати, чтобы никто не прошёл мимо, Минэкономразвития пару месяцев назад выступило с потрясающей идеей: ввести «систему контроля над расходами» граждан. В самом деле, логика подсказывает власти поставить каждый полученный человеком рубль на учёт. А ещё лучше – выдавать обывателям деньги строго на конкретные нужды. Что, смерд, захотел купить еды или справить новые онучи? Так сходи в МФЦ, напиши заявление, подожди пять рабочих дней, а потом уже получи рубли или отказ.

Барин нас рассудит

Теперь что касается пресловутой идеологии крепостничества. С холопами разобрались: получай меньше, плати больше, влезай в кабалу глубже. Другое дело – привилегированное сословие. Официальная пропаганда убеждает нас: его существование в порядке вещей.

Сейчас мало кого из нас удивляет наличие у чиновника, ни дня не проработавшего вне госслужбы, крупной недвижимости за рубежом и часов стоимостью в три-четыре годовых оклада. При этом данный государев человек не становится объектом антикоррупционного расследования, а регулярно и со всем достоинством выступает на публике.

Точно так же не является предметом для дискуссии повсеместный успех потомства крупных сановников…

В общем, отсутствие удивления всем перечисленным – ещё один признак, что России остаётся буквально полшага до того, как возврат к сословному обществу будет оформлен окончательно. С дальнейшим и повсеместным распространением наказания поркой и продажи душ целыми деревнями. Уж как будет угодно барину.

«Крепостное право – это патриотизм, закреплённый на бумаге. Человек был связан со своей землёй-матушкой не только чувством долга, но и документально», – как-то сказал режиссёр Никита Михалков. Что ж, закрепление обывателей долговыми и прочими бумагами идёт в РФ весьма похвальными темпами.

АКЦЕНТ

Назначенная скрепа

Ровно пять лет назад, в 2014 году, председатель Конституционного суда РФ Валерий Зорькин выступил в официальной прессе с программной статьёй «Суд скорый, правый и равный для всех».

В этом материале ветеран российской Фемиды воздал должное институту крепостного права. Как особо отметил Зорькин, «при всех издержках крепостничества именно оно было главной скрепой, удерживающей внутреннее единство нации». И уничтожение столь важной скрепы, по мнению главы КС, разрушило «связь между двумя основными социальными классами нации – дворянством и крестьянами».

И неудивительно, что власти теперь ведут неустанную борьбу по восстановлению пресловутой связи между населением России и новообретённым им дворянством в лице крупного чиновничества и олигархов. А как же, любая нация нуждается в единстве. Или хотите, чтобы было как на Украине?

Стоит напомнить, что Конституционный суд – это орган, призванный контролировать соблюдение Основного закона страны, того самого, который гарантирует нам неотчуждаемость прав и свобод. Пожалуй, Зорькину пора проявить инициативу и запустить работу над двумя разными конституциями: для господ и для холопов.

Записи созданы 8132

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх